Я не люблю её. Она всё время врёт мне. И врёт причём она горячо и беззастенчиво. Бессовестная женщина. Без предупреждений, совершенно не заботясь, хочу ли я вообще это читать, она упорно забрасывает меня своими бреднями, и если бы не моя… Слов не нахожу. Надоело. Вот почитайте, чё она опять пишет мне:

“… 22 февраля, ровно в 12.30 в дверь мою кто-то злобно постучал. От неожиданности я расплескала чай. В дверь колотили так, будто торопливо заколачивали её гвоздями. Я испугалась, и, неслышно подскочив к двери, набросила цепочку, посмотрела в глазок.

Дяденька стоит. Ухо приставил к глазку, прислушивается. Я приоткрыла дверь на 10,5 см… На пороге стоит совершенно голый мужик лет за пятьдесят! Абсолютно голый и босиком!.. Под мышкой газетный свёрток:

— Здравствуйте, Леночка. Я вас не разбудил?

И робко пытается протиснуться в щель!

Я вцепилась обеими руками в дверь, нахмурив брови:

— Вы кто?

А мужик, с сожалением осознав, что его не пустят, отошёл на два шага, и, высоко подняв свой свёрток, метко забросил его ко мне в квартиру, чуть не треснув меня при этом по башке!.. Я зажмурилась от неожиданности, и рванула дверь на себя. Свёрток шлёпнулся сзади меня где-то в коридоре, а незнакомец вздохнул и стал спускаться по лестнице вниз. Когда между лестничными пролётами осталась видна только его голова, он остановился, и повернул лицо ко мне:

— И ещё, Лен. Если они вернутся – подумай насчёт лимонов. Это тебе не Италия, дорогуша. Хорошо?

— Хорошо,– говорю я,– только я не Лена. Вы ошиблись, наверное?..

На что мужчина неприязненно отмахнулся:

— Перестань, ей-богу!

И скрылся внизу.

Я закрыла дверь на замок, и посмотрела на себя в зеркало.

Проглотила комок.

Закрыла, наконец, рот.

Перестала таращить глаза, и отыскала ими свёрток.

Это оказалось туго свёрнутая в трубочку пачка бумаг, завёрнутая в газету “Огни Мангышлака”. Все листы были мелко исписаны красивым почерком, а на первом я заметила выведенное крупно: “Лене с любовью и уважением.” Под посвящением читаю:

“… Милая моя, здравствуй! В прошлый раз ты опять не ответила мне не смотря на мои просьбы, но я не сержусь на тебя, любимая. Я всё понимаю. И ты тоже прости меня. Кругом только бред, грязь и мрак. Устал до смерти. Особых новостей у нас нет. Так и живу по соседству с той пожилой сволочью, хоть она и думает, что ещё молодо выглядит. Как и прежде мы гадим друг-другу, но уже без злобы, а так… по привычке больше. Она всё так же жарит рыбу мне назло. В квартире запах стоит ужаснейший. Сижу в туалете, мучаюсь. Напрягаюсь так, что зубы скрипят. А она жарит и жарит. Жарит и жарит. Встану на унитаз, суну голову в вентиляцию, плюну ей на сковородку, и опять сижу, мучаюсь. А Серёжу моего посадили. Люди, говорят, видели, как менты его на проходной крутили. Били страшно. Но он никого не выдал! При обыске выяснилось, что они почти месяц всей бригадой в карманах личинок откладывали. А ведь какой хороший парень был! Серёжка-то. Жирненький такой…»

Следующий лист начинался безо всякой связи с предыдущим:

«… а дом-то только построили! На этажах стоял запах краски невыносимый! Вот одна женщина и не вынесла! Приступ у неё начался. А тут, как на зло, комиссия припёрлась. Проверяльщики хреновы! Тут женщину несут на носилках, а тут эти члены комиссии! И всей толпой в лифт набились, дурачьё. А я их, сволочей, предупреждал: Не выдержит! Или лифт, или женщина не выдержит, как пить дать! А тут «бац»! И лифт застрял! Полный лифт народу, снизу орут уже, по дверям стучат, не знают, что лифт застрял, духота, члены ведомостями обмахиваются, а женщине совсем плохо стало. Она вдруг приподнялась на носилках, бледная вся, простоволосая, отрешённо посмотрела в глаза самому главному из комиссии, грустно так посмотрела, словно признала в нём кого-то, руку свою полную к нему слабо протянула, словно сказать что-то пыталась, но её вдруг вытошнило. Главный сконфузился, губы поджал, стоит, пиджак утирает. А женщина опять пришла в себя, на локтях приподнялась, дрожит вся, полные глаза слёз, прижалась к главному доверчиво, только сказать что-то хотела, но её опять вытошнило, и она без чувств упала на носилки. Главный обиделся. «Ну, знаете ли…»,– говорит, уже весь облёванный, а женщина вдруг дёрнулась в забытьи, и даже не приходя в себя, ещё раз вытошнила на него…»

Дальше разворачивалась совершенно невероятная интрига, и мне показалось, что где-то я уже это читала, Алик. Может быть даже у вас где-то. Нервным женским почерком продолжалось размашисто:

«… И после этого ты, ничтожная женщина, смеешь ещё ему возражать?! Да я никогда тебя не прощу! Ни! Как! Да! Ты не достойна его! Ничтожная тварь! Жалкое существо! Он поднял тебя из грязи! И он мог бы простить тебе всё. Он простил смерть своей собаки. Простил тебе свой триппер! Он даже закрыл глаза на то, что ты…» Дальше две страницы были тщательно, до дыр зачёрканы синим фломастером, и разобрать что-нибудь не представлялось возможным, а следующий лист начинался уже с середины:

«…вокупляется с кем попало и где попало! Не выдержав этих издевательств, я бежал. Была тёмная осенняя ночь. В это время на Таймыре уже очень холодно. Я рыдал, не стесняясь своих слёз. Жизнь моя была кончена. Не замечая капель дождя, я бежал босой и раздетый по грязным лужам. Смертельная обида душила меня. В голове стучало: «Вот! Вот судьба моя! Я подло обманут и втоптан в грязь! Выброшен на улицу!.. Так жестоко поступить со мной! После стольких лет счастья меня коварно предали и унизили!.. Мой лучший друг, в ком я души не чаял, изменил мне со своим домашним коршуном!..»

— Так!,– сказала я себе, и отбросила лист,– Стоп! Приехали… Что за бред?

Перечитала заново – действительно, написано «с домашним коршуном»!..

Бред какой-то… Невольно представив, как это выглядит – изменить с коршуном, я отогнала идиотскую фантазию, и пересчитала зачем-то листы. Всего было двадцать девять целых листов и четыре половинки, небрежно оторванные. Один лист был испачкан чем-то жирным:

«… Мороз был ужаснейший. Сиськин кричал и матерился. Клава рыдала. Вдали показались огни. Сиськин сказал, что мы спасены. Но я ему не верю. Если Сиськин говорит «всё хорошо», значит случится что-то ужасное. Помните, как писал Махмуд перед смертью? Так и вышло. Лошади отказались ползти. Подлый Сиськин заранее знал, какой ужас нас ждёт. Уверяю вас, коварнее Сиськина нет человека во всём мире! Уже будучи майором он продал душу дьяволу! А ведь как он клялся мне, подлец! Я в глаза ему сказала: «Сиськин, вы ничтожество!», но он насиловал меня всю ночь. Как и в то лето, когда мы отдыхали с ним на Таймыре, и я всё ещё верила, что хоть что-то человеческое…» Запись обрывалась подписью: «С уважением и надеждой. Всегда преданный вам, майор Сиськин.»

«… А ещё пишут, что скоро всех граждан Украины, чьи фамилии оканчиваются на «ко», будут выдвигать в правительство Польши, и постепенно расстреливать, так как…»

…Дочитать мне не удалось, потому что в дверь постучали. Я на цыпочках подошла, и заглянула в глазок. Возле двери стояла полная женщина, и что-то говорила. Говорила, по-видимому, она уже давно, монотонно тыкая пальцем в дверь через правильные промежутки:

–… а только молоко! Но не сгущённое! Тем более что в отличии от овцебыка, у обыкновенного средних размеров сукоишака напрочь отсутствуют навыки коллективного мышления. Это удивительно тупое и жадное животное. Вы представьте себе на миг, что если такому вот человеку доверить спортивный бульдозер? А? Креста на вас нет. И Сталина. И откуда только у вас всех такие души? Мелкие, ничтожные душонки! Вот у моего сына душ, так душ! И вода в нём течёт правильно: сверху стремительно вниз! А не в бок, и с куском штукатурки тебе в голову!..»

Я села на пол, и сидя глянула на себя зеркало. «Я схожу с ума». Добросовестно высунув язык, я скосила глаза, и исследовала его. Язык был мокрый и розовый.

— А вчера…,– глухо бубнили из-за двери,– в нашем подъезде мальчонку семилетнего избили. Кастетом мордовали, ножами резали!.. А после облили бензином и подожгли, ироды!.. На два часа ребёнок в школу опоздал в результате, говорят!..

«Надо вызвать полицию»,– подумала я.

— Не надо,– сказали из-за двери, и всё стихло.

Сам собой включился телевизор.

На экране появилась женщина из подъезда! На её груди висела табличка «Не влезай! Убьёт!», и женщина передавала прогноз погоды:

–… В Юрмале от нуля до минус пяти. В Москве ноль градусов, пасмурно. В Петербурге сегодня гроза. На ресницах застыла слеза. А ты как думала?!!..,– она выкрикнула вдруг резко, посмотрев на меня с ненавистью, и я с ужасом тут же увидела, как она преобразилась в Аллу Пугачёву! Только значительно полнее.,– А в Алматы сегодня солнечно, плюс три, плюс пять, но делать там не фиг уже,– заявила она мрачно, и отвернулась. Следующие несколько минут она так и просидела спиной ко мне, и у неё вдруг задёргались плечи, и я услышала, что она плачет.

Не отводя взгляда от экрана, я нащупала трубку телефона:

— Здравствуйте. Это «Скорая»?

— Да. А вы кто?

— Я.

— А она ещё там?

— Да. Но она отвернулась…

— Плачет?

— Плачет. И на Пугачёву похожа…

— Хм…,– задумались там,– А Воронеж передала уже?

— Нет,– говорю.

— Ну, тогда ни чего страшно,– ответили мне, и положили трубку, раздались гудки, но вдруг опять спросили:

— Точно не передала?

Я взбесилась:

— Передала! Говорит, что там ураган и температура минус 90!

— Ну надо же…,– удивились в трубке.

— А ты как думала? Дура!,– я бросила трубку, и тут же со стороны двора пронзительно и мощно грянул духовой оркестр. Под мелодию гимна РФ кто-то запел мощным басом:

Одна-ажды в студё-оную зи-имнюю по-ору!

Я из лесу вы-ышел, был сильный моро-оз!

Гляжу – кто-то быстро идёт к прокурору,

С глазами безумными полными слёз!..

Певица на экране тут же повернулась, и стала жестикулировать пальцами, унизанными кольцами, переводя текст песни на язык глухонемых. После припева добавилось ещё несколько голосов, и издевательски завывая, хор продолжил:

…Теперь, уподобившись мелкому вору,

Часами хожу, словно кот по забору,

И всё что увижу тащу в свою нору…

И дальше какой-то бред. Я включила пылесос, и стала пылесосить всё, что попадалось под руку – диван, ковёр на стене… Я несомненно чокнулась. Что и не удивительно, в принципе… Боковым зрением я отчётливо видела, как женщина на экране бесновалась, размахивая руками, и что-то выкрикивала, но я не дрогнула, и не разу не посмотрела на экран, и он погас! Я выключила пылесос, и прислушалась. Кто-то всхлипывал где-то сверху, и тихонько жаловался всё тем же басом: «А всё почему? А всё потому, что я ма-а-а-аленький!»,– кто-то невидимый разразился рыданиями, и вдруг неожиданно совершенно спокойно спросил: «Чё сидишь-то? Открывай.» В дверь вежливо стучали.

На пороге стоит аккуратная девушка в сером берете и кружевной кофточке:

— Можно?,– спрашивает.

— Да-да, входите…

Девушка примерно моего роста, ухоженная, симпатичная. Присев на краешек дивана, она взволнованно смотрит, видимо не решаясь начать разговор. Я подождала, пока она наберётся смелости. Она набралась:

— Только… Ради бога! Я очень прошу вас! Ни чего не говорите ему! Хорошо? Ни чего!..

— Кому?

Девушка дрожит, как лист, вот-вот расплачется. Услышав моё «кому?», она округлила глаза, замерев, но быстро взяла себя в руки:

— Я так и знала… Я так и знала! Вы ещё ни чего не знаете! Бедняжка!..,– тяжело вздохнув, она рассказывает мне шёпотом:

— Всё началось тогда, когда он пришёл с каким-то своим другом. Было уже поздно, помню. Я хотела спать, но он припёрся, да ещё и друга припёр. Извините… Ну, так вот. Они с другом занимались сначала сёрфингом, а потом кёрлингом. А друг у него какой-то упёртый! Я им сразу сказала – квартира маленькая, теснота, воздух спёртый. Кондиционера нет – спёрли. Извините… Ну, так вот. А ночью они с другом ни с того ни с сего друг на друга как попёрли!.. Этот его друг, которого он припёр, припёр его к стенке и ка-а-ак пёрнет!..,– девушка оглушительно заржала, как конь, обнажая клавиатуру крепких здоровых зубов.

— Знаешь чё… дорогуша?..,– я воинственно встала, собираясь вышвырнуть её.

–… Да ты слушай, Лен!..

— Никакая я тебе не Лена! У-убирайся на хрен!,– от злости я иногда заикаюсь.

Распираемая хохотом, девушка совсем ослабла, и я без труда подтащила её за шиворот к двери. Пытаясь схватить рукой голую стену, она заразительно смеётся и торопливо выкрикивает, стараясь успеть докричать:

— …Да ты послушай!.. Ха-ха!.. Они пошли за куревом!.. На небе было зарево!..А в парке возле дерева наркоши варят ширево!.. Ха-ха-ха!..,– девушка обеими руками вцепилась в дверную ручку, но я легко стряхнула её, и с удовольствием пнула под зад, выталкивая за дверь, но она тут же забарабанила с обратной стороны кулаками, и докричала в замочную скважину:

— Они разлили варево! Испортили всё порево!..

… Я поставила чайник. Достала из холодильника масло и варенье. С балкона хорошо просматривается побережье. Оранжевый пузырь солнца на горизонте уже наполовину сдулся, превратившись в огненный пряник. Больше ни кому не открою. Никому!.. И тут на кухню входит Ленин…

Улыбается застенчиво. Кепку двумя руками держит перед собой.

Мне это стало надоедать:

— И долго это будет продолжаться?

Тот виновато улыбается. Я киваю на стул:

— Присаживайтесь,– говорю строго, чай наливаю,– Вам с лимоном?

— Нет-нет… Спасибо. Только покрепче… Если можно.

Пододвигаю к гостю сахарницу, решив играть по их правилам:

— Ну, приступим! Рассказывайте.

Ленин сделал большой глоток, обжёгся, смутился, вытер ладонью рот:

— Я постараюсь вкратце.

— Будьте любезны!,– не удержалась я.

Он покряхтел, глянул вдаль окна и начал:

— Дело в том, что всё началось ещё тогда, когда ещё не было и понятно-то: стоит ли вообще что-нибудь начинать? А выглядело всё так: Жил-был на свете один мужичок. Так… Ни чего особенного. Во-о-от… И как-то раз решил он всё-всё на свете переделать. Абсолютно всё! Всю систему, так сказать. Вы понимаете меня?

— Ну?

— И вот, короче говоря, собрал он вокруг себя всех хороших людей. И стали они долбить всех-всех нехороших. Долбили-долбили, долбили-долбили, и раздолбили их в пух и прах! Но не додолбили, как выяснилось. И уже через пятьдесят лет все стали проклинать его, издеваться, смеяться над ним, всякие гадости говорить, и даже плевать на миллионы памятников ему!.. Вы понимаете?

— Это вы про себя сейчас?

— Нет. Это я про вас,– вздыхает,– А вы зря лимоны кушаете, Леночка.

— Почему?,– я умышленно проглотила его «Леночку».

— Потому. Пищевые кислоты в значительной мере активизируют работу сетчатки глаз, и способствуют развитию памяти. Зрение и память улучшают. Понимаете?

— И чё?

— Чё-чё. Капчё! Чем лучше вы будете видеть, тем быстрее постареете. Мало того, что вы будете хорошо видеть всякую гадость, так вы ещё и хорошенько её запомните. Вы хотите этого?

Старик вдруг выпучил на меня глаза и лопнул как мыльный пузырь, забрызгав стены чем-то розовым.

— Да ла-адно вам!,– я иду ва-банк,– Прекращайте уже свои дурацкие фокусы!.. Взрослый человек… Где вы там?..

Ленин вновь зашёл на кухню, чуть краснеет от неловкости.

— И к чему эти выкрутасы?,– спрашиваю.

— Извините… Привычка дурацкая.

— А у вас всё дурацкое!,– мне почему-то становится весело. Бутерброд с творогом и горячий сладкий чай – это прекрасно, — Что за мужик голый в подъезде шастает?

— Он хотел вам помочь…

— Да? А почему он голый? Он что? Сумасшедший?..

— Ну, почему же?.. Ему просто не холодно. Разве это важно? Главное, что он очень хороший человек, примерный семьянин, и в прошлом ведущий специалист в области генной инженерии животноводства…

— Это вы насчёт сукоишаков?

— Да, именно. И вы зря иронизируете. Вся проблема в том, что сукоишак практически не отличается от рядового гражданина. Выявить и обезвредить его крайне затруднительно. Бывали случаи, когда сукоишак творил своё чёрное дело на протяжении всей жизни, и при этом пользовался заслуженным уважением и авторитетом в коллективе, занимал ответственные посты. А ведь если разобраться глубже, это всего лишь ничтожный человек, который в детстве истязал кошек…

Помолчали.

Я рассмотрела своего гостя, и мне почему-то стало жалко его. Старый уставший человек. Штанина под коленом разорвана и аккуратно заштопана. Пиджак застиранный, но чистый. Чтобы как-то сгладить свою враждебность, я разрядила атмосферу глупой тирадой, что-то типа:

— Но ведь… Всё равно добро в конечном итоге побеждает… Да и вообще…

— Вот-вот…,– совсем без энтузиазма тянет мой собеседник,– и Сиськин то же самое говорил на суде. И, вы знаете, его оправдали уже в четвёртый раз. Такие вот дела…,– длиннющий вздох,– Нет-нет, милочка!.. Я убеждён на полном серьёзе – хорошо и счастливо живут только глухие с очень плохим зрением! Вот попробуйте повесить на дверь своей квартиры табличку: «Здесь живут глухие!».. М-м… Что там ещё?.. «Просьба стучать громче и дольше.» И вы убедитесь, что жить вам станет намного легче! Пока будут стучать – у вас будет куча времени, чтобы решить, открывать или нет? Ха-ха-ха-ха!..

— Я не прячусь ни от кого…

— А почему вы не открыли, когда я стучался?

— Ко мне ломилась одна… до вас. В кружевах. И ржёт… как лошадь…

— Это вам показалось, милая… Поверьте!.. Ха-ха-ха…

Я задумалась. Действительно, события дня были столь невероятны, что и вправду мне могло что-то показаться, что и объясняет всё… Может оптические галлюцинации? Результат забытых уже психологических травм?.. Болезненные сновидения?.. Или ещё какая хуйня?..*

…— Хорошо,– говорю,– А как же вы лопнули, а потом опять появились?,– спрашиваю я, но на кухне уже кроме меня никого нет!.. Ленин исчез. Вместе с ним исчез лимон. За окном вдали захохотала чайка. В когтях она несла еле живого коршуна, который чуть слышно просил: «Пить… Пить…»

Прохладный ветерок чудно освежал голову. Багряный закат ослепил море, и оно щурилось и зевало. Оранжевые от заката дома быстро темнели. Потоки прохладного воздуха постепенно переросли в ветер. Море вздрогнуло, покрылось мурашками, и в истоме расправило плечи, сладко потягивая затёкшие мышцы. Чайки возвращались с работы, и негромко переругивались в сумраке уходящего дня. И через пару часов город уже дрых, как суслик…»

И я всё слушал и слушал её.

…– Мой маленький до смешного кабинетик я очень любила. Он был похож на почтовый ящик, перевёрнутый запоздалым отпускником. Письменный стол, заваленный бумагами, и я посредине этого бардака.

В хлипкую дверцу кто-то поскрёбся:

— Можно, доченька?

Заходит круглая бабушка в платочке. Пухленькая, как матрёшка, щёчки пушистые, седой пробор на лбу.

Мой рабочий день окончен десять минут назад.

— Заходите, бабуля.

Наблюдаю, как она, с трудом проковыляв к столу, медленно усаживается, прижимая к щеке платочек. Окончательно усевшись, бабушка ставит на колени сумку, и начинает вытаскивать из неё свои пожитки, складывая на стол. Кошелёк, клубок ниток, что-то в баночке, тетрадка, две пары очков, пузырёк с таблетками…

— Подожди-подожди, доченька… Сичас-сичас, милая… Дай разыщу только… Ста-аренькая бабушка стала… Подожди.

— Что у вас, бабуль?

Я терпеливо дождалась, пока бабушка достроит свою баррикаду, а она всё копошится:

— Сичас-сичас, милая… Я пятьдесят годочков на заводе отпахала. От звонка до звонка!.. В пять утра по гудку подъём, и на работу. А такого безобразия мы и не видывали… Не было у нас такого хамства, говорю… За мною муж-покойник ухаживал одиннадцать лет… Не знали как и подступиться друг к дружке… А сейчас?..,– почтенная женщина всё выкладывает и выкладывает своё барахло,– Рази ж так можно, милая?.. Это куды ж мы катимся, милая?.. То ли школьница со школы, то ли проститутка с работы…Прости господи. Ах, вот она!,– бабушка нашла наконец, что искала, и шлёпнула передо мною на стол бумажку,– вот, полюбуйся, милая. И хто будет за это отвечать?

Бумажка оказалась справкой, гласившей:

«Настоящая справка выдана гражданке Гудковой П.С., 1937 года рождения, в том, что 22 февраля текущего года в помещении вашего офиса указанной гражданке была набита морда, что подтверждают свидетели.» И ниже несколько подписей и две круглые печати.

— Ну, милочка?,– старуха вдруг проворно выхватила у меня из рук справку, и, сложив её вчетверо, спрятала в сумку,– и что будем делать теперь? Или тебе тоже наплевать на всё с Пизанской башни? У вас же сейчас как? Вань-чу-сри и готово? А на людей вам начхать? Да?

Сначала я растерялась. Набрав воздуха в лёгкие, я поймала паузу в монологе посетительницы, и робко спросила:

— Может это ошибка какая-то, бабуль?

— Не-ба-БУ-ля я тебе!!!,– старуха так громко взвизгнула, что я локтем скинула на пол телефон,– Изволь не выражаться тут!.. Хамства и матов я не потерплю!.. Из-за таких вот как ты и бардак в стране!.. Я пятьдесят лет по гудку встаю!.. Всяких тампаксов и сникерсов не знала!..

— Женщина…,– я ещё сдерживала себя, хотя её визг вышибал из меня пот, — Вы зачем ко мне пришли? Вы вообще кто?..

— Бесстыжая!,– делая ударение на «ы», вопила старуха. Перегнувшись через стол, она целилась пальцем мне в глаз,– Ох, и бесстыжая!.. Вырядилась, посмотрите на неё, бессовестную!.. Ишь, развелось вас тут, расплодилось!.. Из-за таких вот и нет порядка в стране, мерзавка!.. Ни чё, ни чё!.. И не таких обламывали, с-сучка!..

Кровь ударила мне в лицо, как из сливного бачка, шумно наполняя мозг обидой и злостью:

— Да что вы себе позволяете?!..

— Что?! Не нравится?!.. Не нравится?!..—увидев бешенство в моих глазах, мадам Гудкова проворно смахнула свои вещи в сумку, и отскочила к двери. Перед тем, как выйти, она совершенно спокойно добавила:

— Нервы тебе нужно лечить. Дура…

Бабка вышла, демонстративно хлопнув дверью, и я осталась в полном оцепенении, но в кабинет тут же вбежал высокий полноватый мужчина лет сорока:

— Что вы ей сказали?

— Кому?,– я не успела удивиться.

Мужчина грузно плюхнулся в кресло, и выдохнул так, словно только что поборол слона:

— Не морочьте мне голову, дорогуша. Что вы ей тут наговорили? Я всё равно узнаю!,– незнакомец вдруг стал надуваться, как индюк,– вы хоть представляете себе, с кем имеете честь?

Теперь уже я отодвинулась с опаской от стола: мужик стал покрываться багровыми пятнами, на лице его проявилась какая-то необъяснимая злоба.

— Господи!,– я окончательно струсила,– да что это такое? Кто вы такие? Что вам от меня нужно?,– в голосе моём заиграли дурацкие плаксивые интонации.

Незнакомец хмыкнул самодовольно, вытер кончиками большого и указательного пальцев уголки рта, этими же кончиками вынул из кармана пиджака удостоверение, и резко сунул мне его под нос ровно на одну секунду.

«Майор Сиськин,– успела прочитать я,–… с правом ношения и хранения ядерного оружия…»

Захлопнув корочку, Сиськин полюбовался произведённым эффектом, но, не увидев, видимо, должного ужаса на моём лице, слегка помрачнел, и стал копаться в карманах брюк:

— Тэк-тэк-тэкс…,– бормотал он,– сейчас заполним анкетку, и-пой-дём…

— Куда это мы ещё «пой-дём»?,– пошла я в атаку.

— Куда надо, туда и пойдём!,– жёстко отрезал майор, но всё-же чуть-чуть сдулся.

Сиськин явно нервничал. Копаясь в карманах, он потел, пару раз что-то уронил на пол, потом с минуту шарил внизу, кряхтя под столом, после чего вылез, красный как помидор. Внимательно рассмотрев его, я отметила, что он небрит, помят, и наверняка с похмелья. Такие субъекты отличаются обычно напускной злобностью, но если вовремя давать им под дых, они обычно трусят. Я рассматривала его пыльные туфли, и думала: «И чего я нервничаю? Эти психи даже интересны…»

…—Вот, дорогуша!,– майор вытащил наконец из пиджака несколько мятых бланков,– И отнеситесь со всей серьёзностью, между прочим…

Пробежав глазами по тексту, я увидела, что это действительно анкета, состоящая из десятка вопросов, один из которых гласил: «Были ли вы в плену, и если были, то с кем?». В конце анкеты имелась расписка, которую предлагалось подписать: Я, такой-то, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, перед людьми и партией торжественно клянусь, что ни я, ни мои родственники никогда и нигде, ни при каких обстоятельствах, ни за что, ни в коем случае, ни под каким предлогом и ни при каких обстоятельствах, ни в коем разе, и ни за что на свете… Далее стоял пробел в две строки и окончание для подписи – «в чём и расписываюсь собственной ручкой».

Совершенно неожиданно для себя я встала и хлопнула Сиськина анкетой по лицу, и всё исчезло.

… Проснулась я в ужасном состоянии. Мне снился совершенно дурацкий сон. Я находилась в родном Есеновском на лекции. Толстый лысый профессор, одетый в фашистскую чёрную форму с кровавой свастикой на рукаве, сильно картавя, нудно зачитывал по бумаге, и я не успевала записывать:

— Корректировка мероприятий по локальному захвату территории Америки планируется по семи направлениям. Первое:…»

Посмотрев по сторонам, я увидела, что многие ушли, и тоже ушла…

Алик, вы не поверите мне, но именно в этот момент я услышала с моей кухни шум застолья…

— Но ведь ты живёшь одна!,– воскликнул я невольно.

— Да, я проживаю в счастливом одиночестве уже долго. А тут, представьте: я просыпаюсь, и слышу, как с моей кухни доносится весёлый разговор. Причём спокойный громкий говор пяти-шести человек. Словно они всю ночь так сидели! Шуметь по утрам на моей кухне некому в принципе! А тут… И вновь я, словно мышь, подкрадываюсь в своей же квартире, вслушиваясь в шум застолья, и слышу чокание бокалов, стук вилок о мамин сервиз…

— … Ну, короче, а тут с командировки приезжает её муж…,– по голосу было заметно, профессор-фашист уже пьян,– Ну, и он, короче, вытаскивает из шкафа за шиворот любовника… А любовник ма-а-аленький, щу-упленький такой… Силантьевна, подайте соль, пожалуйста. Спасибо. Ну, и муж, каэшна, хватает любовника за шкирку, и грозно спрашивает его: «Ты что тут с моей женой делал, гад?» А любовник так жа-алобно: «Я ей только пупок лизал…»,– все деликатно засмеялись, и профессор выдержал эффектную паузу, и добавил плаксиво, голосом любовника: «изнутри-и!»…,– и сам зашёлся истерическим смехом.

— «Изнутри-и-и-и-х-х-х!..»,– присоединился к нему знакомый голос, и строгий женский шёпот одёрнул его тут же: «Сиськин! Прекратите!»

Сжав кулаки, я воинственно вошла на кухню, и вскрикнула от неожиданности. На кухне никого не было! Ни сервированного стола, ни застолья, никого! Я вышла в коридор, и сзади меня тут же возобновился разговор:

…—А насчёт той женщины в лифте-ик!, я вот что вам скажу, молодой челаэк: пара сеансов припарок гранулированного кала сивой кобылы, и всё! Боли пройдут! Уж поверьте мне! Уж я-то знаю в этом толк!..

— Выпьем, господа!,– верещала счастливая Клава,– Выпьем, я прошу вас!..

— А вот у нас случай был на Таймыре…,– начал было Сиськин.

— На Таймыре?!,– резко перебивает его визгливый голос,– на Таймыре?!.. Подлец!..,– Сиськин явно проговорился, и женщина мгновенно закатывает истерику,– Сиськин! Вы сукин сын!.. Боже! Он опять был на Таймыре!.. Клава! Силантьевна! Вы свидетели! Вы слышали? Он опять был на Таймыре!.. Вы слышали?.. Сиськин, вы ничтожество!.. Чёрствое, бездушное чудовище!.. Я предупреждаю вас в последний раз!..

Все примирительно зашикали, и скандал был потушен.

… Я оделась и вышла из квартиры.

Вслед за мной нестройный пьяный хор со свистом и визгами затянул песню:

— Жил отважный Хачикян! Он объездил много стран! И не раз он бороздил океан!..

Я вышла из подъезда и села в первый попавшийся автобус, но даже из него я ещё долго слышала какофонию из своего окна:

— Хачикян! Хачикян! Улыбнитесь! Ведь улыбка – это флаг корабля-а-а!…

И Сиськин упорно перекрикивал всех:

— Говоря-а-а-ат! Не повезёт! Если чёрный слон дорогу перейдёт! А пока наоборот! Только чёрному слону и не везёт!..

… Вы когда-нибудь ездили в автобусе по третьему маршруту в городе Актау в 11.30? Нет? Вы не проезжали мимо памятника Кашагану, а потом вниз, вдоль тяжёлых решёток Ботанического сада к Вечному Огню, что напротив театра, и дальше по центру, между тихих аллей восьмого и седьмого микрорайонов, где так любят прятаться от солнца продавцы мороженного и газет? Нет? Тогда что вы можете мне тут рассказать о жизни и красоте?

В автобусе я успокоилась, и ко мне подсел полицейский:

— Вы из дома?

— Да…,– удивилась я.

— В таком виде?,– майор поднял бровь.

— В каком?,– я машинально оглядела джинсы и водолазку.

— Вы одеты вульгарно. Просто вызывающе… Вас могут изнасиловать с минуты на минуту.

— Кто?,– я огляделась и осеклась. В автобусе нас было двое.

— Ну-ну…,– мрачно протянул мужчина, и закинул ногу на ногу.

Я посмотрела на его пыльные туфли. Смутная догадка осенила меня:

— Вы Сиськин?

— Хос-с-спади…,– обиженно протянул Сиськин, и, брезгливо отпрянув от меня, начал медленно сдуваться,– «Сиськин! Сиськин!»,– он выпятил нижнюю губу,– Сорок лет уже «Сиськин»! А меня, между прочим, Львом зовут. И львом, между прочим, не всякого назовут. Понятно? Вот у вас, к примеру, какая фамилия, Леночка?

— Я не Лена.

Но майор меня не слушает:

— Вы вообще, к примеру, знаете, откуда произошла такая фамилия – Сиськин? А, Лен?

— Нет. Не знаю. И мне, между прочим, совершенно всё равно – Сиськин вы, или Писькин. И ни какая я вам не Лена, между прочим.

— А зачем же хамить?

— А зачем же приставать? Вы ещё долго будете гоняться за мною? Ещё погоны нацепил. Усы наклеил!.. Бессовестный! Вы думали, я не узнаю вас?

— Я не цеплял…,– окончательно сдулся Сиськин.

И в этот момент автобус резко вильнул, так что мы больно стукнулись головами. Завизжали тормоза, с улицы кто-то душераздирающе заорал. Автобус остановился рывком, и мы с Сиськиным, движимые инерцией, на мгновение замерли в позе «буква гэ», после чего опять шлёпнулись на свои места. Майор вскочил, пробежал на переднюю площадку и прильнул к окну, ахнул и закричал радостно, как ребёнок:

— Смотрите! Мы кого-то задавили!!..

Перед автобусом быстро собиралась толпа. Слышался возбуждённый шёпот. Каждый старался лично удостовериться, что сбитый не дышит, после чего, удостоверившись, подошедший восклицал безнадежно что-то типа «Да! Это кранты!», и оставался стоять рядом с пострадавшим, всем видом показывая, что «ещё и ни такое видал!»… На асфальте перед автобусом, в позе морской звезды лежал пузатый профессор-фашист!

… – Шандарах – и ласты к звёздам!,– весело комментировал какой-то пьяный, но увидев продирающегося сквозь толпу майора, шутник испарился.

— Пропустите! Отойдите!,– Сиськин телом разрезал толпу, на ходу вытаскивая удостоверение,– Майор Сиськин. Кто видел? Есть свидетели? Свидетелей прошу немедленно подойти ко мне!

— Я видела, сынок…,– в смолкнувшей толпе раздался скорбный старушечий голос,– Всё видела. С самого начала видела, родимый…

— Пропустите! Отойдите!,– Сиськин в два прыжка миновал толпу, и раскопал старушку,– Сюда пройдите, пожалуйста!

Вынув из кармана пиджака микрофон, майор постукал по нему пальцем:

— Проба! Проба!.. Раз, два, три…

И старушка торопливо прокашлялась и запричитала:

— Сама-то я с Урала… Всю жизнь на ферме проработала. Чай пятьдесят годочков-то от звонка и до звонка, сердешные. Раньше-то у нас как было? Всё по-людски было. Бесстыдства мы себе не позволяли. Безобразий всяких… В пять утра по гудку на работу ходили. Так-то!.. А сейчас что творится, товарищи? Это куды ж мы катимся, мильцанер? Раньше-то мы и слыхом не слыхивали про голубых всяких, а сейчас что? В газетах объявления дают! «Приходи ко мне, мой милый друг! Я тебе такой миньет сделаю – закачаисся!,– Гудкова закатила глаза, показывая, как «закачается»,– Ну? Рази ж это дело? Отсюда и болезни всякие! И беда разная! Здоровые красивые парни ходют накачанные-закачанные. И что им – девок мало, что ли? Тьфу! Бесстыжие!,– старуха смачно плюнула в микрофон, и собралась уходить.

— Так что вы можете пояснить по поводу происшествия?,– Сиськин прыгнул, и поймал осторожно Гудкову под локоть.

— А что тут пояснять-то, милок? Вот из-за таких, как та, в штанах,– она показала на меня, — и гибнут мужики!,– другой рукой она указала на профессора, который всё это время внимательно слушал её, лёжа на животе, и подперев лицо кулаком,– Вот и весь мой сказ!

Я быстрым шагом выскочила из толпы, и хотела удрать, но Сиськин в три прыжка догнал меня, и жарко зашептал:

— Только чистосердечное признание…

Чудом заскочив в отъезжающую «маршрутку», в заднее стекло я видела, как майор почти догнал нас, но уронил фуражку, и остановился. Профессор поплёлся к нему.

Но я совсем не об этом, Алик.

… Дело в том, что когда в городе спали уже даже воры, в храме было особенно шумно. Звуки, поглощаемые днём грохотом жаркого пыльного города, ночью удивительно оживают. Осмелев к полуночи, они пробегают по гладким бликам пыльных мраморных площадок и коридоров, спускаются из затемнённых мерцанием огня потолочных ниш, скользят по колоннам, потрескивают в масле жертвенных чаш. От множества огня внутри, храм, расположенный на огромной мощной площадке с лестницами во всю длину сторон крыши, в ночном мраке напоминает тлеющий сундук, деревянное нутро которого уже сгорело, но кованная обивка ещё держит его, не даёт рассыпаться в прах. Храм представляет собой периптер, почти квадратное сорокаметровое строение без крыши на прямоугольном возвышении, по всем сторонам которого гигантские дорийские колонны поддерживают над всей конструкцией массивную, но сравнительно плоскую крышу.

Периптер же, украшенный снаружи попеременно исполинскими скульптурами, золотыми котлами на стенах, с торчащими из них огромными факелами напротив каждой колонны, внутри потрясает ещё больше. Его стены, богато и тщательно убранные искусной лепкой со сценами великих битв и побед, украшают золотые пластины с подробным описанием происходившего.

В середине периптера, в отдалении стен, достаточным для того, чтобы вдоль них могла бы свободно проехать пара колесниц, на украшенном странным сочетанием завитков, изображений богов, людей, животных, чудищ и геометрических фигур, на плоском массивном возвышении вдоль резной ограды, в мраморном кресле восседает мраморный Ирод в образе Юпитера. Колоссальная, двадцати шести метров в высоту в сидячем положении, фигура его освещается днём светом, бьющим из громадного округлого отверстия в крыше, сквозь которое солнечные лучи рисуют лицо великого императора, страшно сочетая пронзительно белый, слепящий глаза, с чётко очерченным чернильно-чёрным. Косматая в лаврах голова, мощный обнажённый торс, тяжёлые складки золотой тоги, упавшей на исполинские колени, босые изящные ступни, трезубец в правой руке – всё это ничто в сравнении с выражением лица живого бога. Резко повернув голову вправо, он направляет свой царственный взор вслед протянутой в левой руке пальмовой ветви, покровительствующим жестом повелевая остановиться каждого. Спокойный без морщин лоб, чуть опущенные веки, холодный взгляд, и слегка приоткрытый рот превосходно рисуют силу и гордый дух великого цезаря. Подавшись вперёд, он готов встать. Его грозное спокойствие завораживает и удивительно гармонирует с хаосом движения, запечатленного вокруг него. Ни одно существо со стен, кажется не смеет взглянуть на исполина в центре. И лишь одна небольшая глазурная фигурка в группе скульптур, расставленных с левой стороны восточного фронта, внимательно наблюдает за Иродом. Привезённая из славного похода в дикую Албанию, небольшая глиняная статуя Божества Отражения, называемого дикарями Кила-Вонасаг, с разрешения Тиберия принесённая в храм рабом-киником, скромно прячется среди мрамора. В ночной тишине мне показалось, что она чуть дрогнула бровью, услышав приближение людей:

…—Перед серединой восточного фронта храма, на возвышении, мы с вами можем наблюдать группу больших жертвенных плит, к которым опять же с востока ведёт знаменитая Лестница Покаяния. Вообще, я замечу, восточной теме римляне отводили какое-то мистичное значение..,– между правого ряда колонн, слабо освещаемые огнём, и отражаемые в громадных уродливых тенях, оживлённо беседуя и посмеиваясь, к Ироду направляется группа людей совершенно странного, неприемлемого эпохе вида.

Первый из них, полный, в чёрном облегающем одеянии, непрерывно жестикулирует, очевидно поясняя остальным всё видимое. За ним, озираясь и крестясь, плетётся маленькая круглая старуха. Далее следует воин в хвостатом шлеме центуриона, а за ним, в окружении двух совершенно пьяных обнимающихся бродяг – рыжеволосая широкобёдрая девица в трико и с ярко-кровавым губастым ртом.

…—В центре всей композиции, господа, мы можем видеть самое сердце, тэсэать, «святая святых» храма – гигантскую фигуру обожествлённого ещё при жизни императора Ирода, восседающего в обличии Юпитера Громовержца на троне. Э-э-э… С торжественной, еле заметной, полной достоинства осанкой, значительно превосходя размерами все другие фигуры, в божественном величии и могуществе, соединённом со снисходительной кротостию, Ирод являет собой великого дарователя всех побед, подателя благ, мыслимых, и, если хотите, и не мыслимых привилегий…

За профессором, шаркая мягкими тапочками, втянув голову в бутылочные плечи, мелко семенит Гудкова. Прижимая ко рту свой платочек, она в ужасе рассматривает потолок, то и дело невольно шепча: «Ой, тит же твою мать…»

Сиськин в шлеме не знает куда ему деть фуражку. Потеребив её в руках, он надевает её на голову глиняного уродца, и шествует дальше, заложив свободные руки за спину. Привычным шагом патрулируя меж колонн, майор молча рассматривает фигуры, краем уха прислушиваясь, как коварная Клава, намеренно отдалившаяся от процессии в обществе Мурены, делает вид, что она совершенно пьяна и доступна, и совер-р-ршенно не может идти, и поэтому всё время виснет на шее Вар-Раввина.

Двое других в лохмотьях я не узнала издалека, но маленький лысый, задержавшийся у самого входа, мне показался знакомым, и теперь он испуганно догнал всех, и на ходу застёгивал штанишки, с опаской косясь на статую Победы.

Экскурсовод продолжил:

— В качестве угловых, но не менее важных в построении композиции фигур, мы видим двух обнажённых гетер, безучастно наблюдающих за кровопролитием боя э-э-э… людей с кентаврами… В свою очередь за ними наблюдает группа похотливых сатиров, тэсэать, фавнов, выходящих из тени лесистого массива, в предвкушении… Ну вы что, господа?.. Охренели?!.,– повернувшись, профессор обнаружил, что процессия за его спиной повернула к ряду жертвенных алтарей, а он уже десять метров идёт один,– Я вам рассказываю, или кому?

Обиженно обогнав всех, профессор первым плюхнулся на плоскую шайбу огромной тумбы, привычно протерев место ладонью.

Вся компания устало расположилась кто где. Один из бродяг с удовольствием лёг на спину.

— Фу-у… Устал!,– Сиськин снял шлем, и любовно поставил его рядом,– Тяжёлый, чёрт…

— На фиг ты его таскаешь?

Сиськин беззлобно оскалился на Ленина:

— Чё, Ильич? Побрызгал?.. В храме!.. Ха-ха-ха…

Ленин пожурил по-стариковски:

— Тут женщины, Лев Палыч…,– и тут же, чтобы сменить тему, он громко спросил всех,– Ну, что? Здесь и расположимся, господа? Клава? Иосифыч?..

Второй бродяга на это встал, и в свете огня я с удивлением в нём узнала министра строительства угольной промышленности, первого заместителя Председателя Совета Министров Узбекской ССР, председателя Госгортехнадзора товарища Мыльникова Леонида Григорьвича!

Министр строительства громко икнул, окинул всех строгим взглядом, и буркнул невнятно:

— Короче!

И снова лёг.

Все засмеялись.

Расстелив на тумбу газету, Сиськин и Гудкова расставили консервы, хлеб и стаканы. Профессор, словно чёрного ферзя, поставил в центр газеты блинную бутыль.

Но одобрительный дружный говорок вдруг сам собой прекратился.

Прямо в центре храма, вытаращив недоумённо глаза на Кила-Вонасаг в фуражке с кокардой, стоял перепуганный жрец! Как он прошёл сюда незамеченным, я и сама не могла понять! Ещё не увидев непрошенных гостей, служитель храма  с интересом и страхом таращился на незнакомый предмет, и что-то шептал, прижимая к тощей груди длинную глиняную амфору.

Профессор негромко окликнул его:

— Уважаемый!.. Эй!..

Жрец вздрогнул всем телом. Выпучив в ужасе глаза на незнакомцев, он попятился назад, уронил свою амфору на пол, и та глухо тукнула по мрамору, закачалась тяжело по полу.

Повернувшись, жрец неслышно побежал к выходу.

— Фас!,– взвизгнула Клава.

Из дальнего тёмного угла, слабо мелькая между колонн, торопливо шлёпая когтистыми крокодильими лапами, ускоряя бег, резво выбежала толстая акула без хвоста. Плотоядно осмотрев присутствующих немигающими глазами на бегу, она бросилась за убегающей фигуркой, и, буксуя когтями по полированному мрамору, скрылась за углом фронтона. Через несколько секунд, вдалеке, видимо уже на лестнице у входа в святилище, раздался слабый человеческий писк.

Но и на этом всё не закончилось.

И теперь, когда я привычно наблюдаю за перемещением моря, мне уже почти не кажется, что если из самой толщи космической пустоты сосредоточить зрение на отдельном участке поверхности, сквозь прохладную пелену сырости туманной дымки, если сфокусировать уставшие глаза на небольшом пятнышке или чёрточке земли, среди скалистых пустынь, покрытых весёлой плесенью зелени и воды, удивительным образом стремящихся к самому центру остывающей тёплой планеты, уже не так часто, но всё же ещё есть вероятность рассмотреть отчаянную тоску и одиночество вины во взгляде каменного уродца в фуражке, возомнившего себя божеством отражения…»

На этом я и закончил бы, но…