… — Куи! Ку! Ку!..,– чётким речитативом выкрикивала моя двухлетняя дочь, отплясывая на крышке унитаза, — Япи! Тусок!..
Ей только что разъяснили, что по гороскопу она “Петушок”, и ей это нравится, и она всё время песни сочиняет, и горланит их без остановки. Теперь вон “я петушок” зарядила с утра, вставляя в экспромт совершенно удивительные слова, и мы с женой замираем, прислушиваемся и расшифровываем:
— Эта! Леви! Мицы! Цын!,– кричит Полиночка, выдрыгивая ножкой со сползшей колготкой, с прищепкой в руке (микрофон), — Ика! Сметика! Та-та!,– рэп у неё получается лучше всего. (это левомитицин и косметика та-та!).
Жена ухахатывается беззвучно, бежит записать, потому как Полиночка ежеминутно выдаёт грандиозные перлы, и нам потом обидно чесать репу, вспоминая, чего мы так ржали-то полчаса назад…
… После ремонта у меня остался здоровенный лист зеркала (метр на два) и лист теперь стоит в коридоре, ждёт, когда его выкинут, а рядом с листом сидит грустная жаба и шепчет мне, что лист пригодится, и вот я её послушал и присобачил лист на дверь туалета изнутри. Удобно, практично. Сделал свои дела, поворачиваешься – и лицезришь себя в полный рост перед выходом. Как в ресторане, ей-богу (думал я). Жена вечером заявила протест:
— Убери его нафиг! Сидишь на унитазе, и в полуметре от тебя огромное зеркало! Дурак, что ли?
Я отшучивался, ссылаясь на современные тенденции европейских технологий, но жена упрямо настаивала:
— Алик, убери его нафиг! Попу вытираешь, и носом в зеркало упираешься!.. Как в дурдоме, ей-богу…
— Совершенно бездушное чудовище…,– вздыхали мы с жабой.
И тут Полечка ни с того ни с сего запела!
Зашла в тубзик по делам. Оценила масштаб, покривлявшись как следует. Пару раз окнула и акнула, потрясённая акустикой, и уже при четвёртом выходе на сцену смекнула, что встав на унитаз она будет видеть себя эффектнее, и пошло и поехало:
— Алэ-лолэ-лолэ-эээ!,– громогласно дробит закрытое помещеньице, и Полечка повторяет руладу, усиливая звук,– Ипчики-ипчики-ипчики!..
Звук оглушает и завораживает, никто Полечку не видит, и Полечка закатывает концерт, совершенно не подозревая, что её слышим не только мы, но и соседи как минимум двух подъездов.
— Ан-дыр-дан-дыр-дан-да-а-а-ан!.. Чики-па! Чики-па!,– распевается Полечка, и начинает пританцовывать,– Куи! Ку-ку! Япи! Тусок!.. Мы в цицинциций пойдём!.. Бабе масло принесём! (Кукареку, я петушок, мы в четырнадцатый (район) пойдем…)
… Полина прочно обосновала туалет под свой кабинет и гримёрку. Перетащила туда несколько кукол (зрители). И теперь несведущие, входя в наш тубзик, удивлялись сдержанно:
— А чё эт у вас?..
А у нас в тубзике куколки сидят в два ряда, мишка в уголке стоит…
Но через неделю свершилось неизбежное.
В самый разгар концерта скрежет заглушил пронзительный вопль, и мы с женой, толкая друг друга, прискакали, и увидели вытаращенные огромные глаза, две руки и две ноги, торчащие из унитаза. Всё остальное было в унитазе. Лопнула крышка.
— Убирай нафиг!,– отрезала жена сурово, переодевая потрясённо молчащую дочь,– Ещё тот раз сказала – убери эту хрень!
И я безропотно отвернул болты-шурупы, вынес тяжёлый лист в подъезд, и тихо прикрыл дверь, лишь кротко вздохнув, видя слёзы на глазах у моей жабы.
… Потрясение было не шуточным.
Действительно, ни чего смешного, тётя. А если бы унитаз лопнул от удара? Я открыл рот и сразу же его закрыл, чтобы случайно не озвучить это в присутствии жены.
Полинку высморкали, вымыли, переодели и покормили.
…– Щичас утюг пойду потрогаю…,– проходя мимо мамы, сурово читающей на диване, Полечка бьёт наверняка. Ей недавно строго-настрого втолковано, что утюг трогать нельзя ни в коем случае, и если на Полечку не обращают внимания, она как-бы между прочим задумчиво размышляет, украдкой кося глаз в мамину сторону:
— Утюг пойду потрогаю… Что ли?.. Уже… Щичас…,– и с обречённым вздохом идёт “трогать”, и Маруся вскакивает:
— Полечка!..
И Полечка с визгом бежит “трогать”, чтобы успеть добежать, но её догоняют прямо перед гладилкой в спальне, и хватают, и визг усиливается:
— Я т-тебе потрогаю!.. Ух, свинота ты моя!…