…– Извините… А вы сейчас не торопитесь случайно?..,– когда я закончил, Нина Альбертовна вышла в коридор, руки вытирает о передник.
Я машинально стаскиваю только что надетый ботинок:
— Нет вообще-то… Вы у меня последняя сегодня,– улыбаюсь. Мне так часто приходится говорить, “первая”, “последняя”, что это смешит,  — А что случилось?
Так уж повелось, что клиенты* мои, как правило, люди одинокие. И то, что многие из них стараются всячески задержать меня подольше, привычно уже.
— Да понимаете ли… Э-э…,– Нина Альбертовна почему-то покраснела, глаза в сторону отвела,– Кошка моя скорее всего к соседям забежала… И… Весь день её я не вижу…  Она наверное у соседей… А одна я – боюсь…,– пожилая женщина улыбается, с трудом принимая свою такую вот слабость.
Я ни чего не понял, но я всегда готов помочь.  Это у меня автоматически.
— “К соседям”?,– размышляю, сбитый с толку, стою в одном ботинке…
Хм… Соседи, которые не выпускают несчастную кошку Нины Альбертовны… Кошка случайно забежала к соседям, и теперь они её не выпускают?..
Женщина накинула “уличные” тапочки, улыбается мягко:
— Вы просто рядышком постойте, Лёша… Сейчас увидите…,– и выходит из квартиры.
… “Шеснарик”. Если вы попытаетесь набрать это название в поисковиках, либо полезете в словари – вы не найдёте его. Но каждый из нас знает, что шеснарик – это шестнадцатиэтажный дом. Это ещё раз к вопросу у правилах русского языка, которые я вечно нарушаю. (Ну-ка, умник! Объясни мне, как  там правильно пишется “шеснарик”? Или такого слова нету?)…
Высокая серая хламида, продуваемая ветрами, судорожно замерла среди буйных сосен прямо у подножия небольшого холма. Окраина города, так сказать.
Дома эти в принцинпе удобные и привычные для многих из нас… Но есть отдельные примеры, когда этаж такого вот шеснарика (а бывает даже и весь дом!), благодаря своим особенностям (укромные места балкона общего пользования, углы мусоропровода, непросматриваемые лестничныхе пролёты) неминуемо превращается в зловещую зловонную крепость, загаженную и осквернённую. Того и гляди послышатся глухие призывные барабаны, и из подвала полезут суетным торопливым бегом полчища голодных орков с топорами и вурдалаки с оскаленными мордами…
… Выходишь из лифта, и проходишь в один из двух коридоров, по сторонам которого находятся квартиры… Обычно коридор наглухо закрыт, и надо ещё раз позвонить. Это раньше, чтобы встретить гостей, надо было открыть им дверь. А теперь, чтобы попасть к Нине Альбертовне, я жду когда мне откроют железную дверь подъезда, связавшись с женщиной по домофону, потом звоню, чтобы мне открыли коридор, и лишь после этого мне открывают две двери в квартире. Первая железная, вторая деревянная… Четыре двери, не считая лифта. Осталось только обыскать меня, ей-богу…
…– А че они?..,– я выхожу за женщиной следом, подбадривая себя зачем-то,– Не отдают кошку вам, что ли? Ха-ха-ха…
— Да там… Вот пойдёмте…,– Нина Альбертовна идёт вперёд по тёмному коридору.
Шо за люди?.. Неужели нельзя лампочку ввернуть?.. Ноги сломать можно.
…– У вас есть зажигалка?,– опять удивляет меня женщина, вытаскивая зажигалку…
Крайняя квартира, не видимая издали, оказалась занавешенная в дверном проёме старым драным ватным одеялом… В квартире нет входной двери. Вместо двери – драное одеяло на двух гвоздях.
Боязненно отодвинув “дверь” одним пальцем, Нина Альбертовна позвала в темноту:
— Кыс-кыс-кыс… Дуська!.. Ты тут?..
Я вижу, что женщина боится, и машинально хорохорюсь. Смело “распахиваю дверь”:
— Здравствуйте!,– говорю громко, входя с зажигалкой перед собой…,– Хозяева дома-то?..
… Дуську мы не нашли.
— Наверное вниз спустилась, паразитка…
— А чё тут темно так?..,– я с трудом прохаживаюсь среди гор мусора в квартире.
— Окна побили давно уже… Видите?
Вместо окон – картон от коробок…
— Ни фига себе…,– я в жизни много чего повидал, но ходить по такойквартире в самом городе, на шестнадцатом этаже мне ещё не приходилось…
— Осторожно… Там в углу костёр жгли, пол прогорел…
Хозяин квартиры, как мне объясняет Нина Альбертовна – “сидит”. И вот квартира теперь стоИт пустая сколько лет, а друзья-наркоманы её посещают периодически…
…– Уже сколько раз дверь заколачивали, а они сковырнут её, и опять безобразие устраивают… Пока милиция их отсюда не попрёт… Раз десять дверь ломали уже, пока совсем её не разломали и не утащили вниз…
— А чё ж не продадут квартиру-то?,– я потрясён. Просто потрясён увиденным… Все межкомнатные двери отсутствуют, и я случайно заглянул в туалет… Унитаза нет, и на его месте стоят два больших кирпича, между которыми полуметровая пирамида дерьма вперемежку с бумажками…
— Да никак не получается чего-то… Пока он сидит – квартиру не имеют права продать, что ли?.. Там какая-то тяжба судебная… Вот так и мучаемся… Уже лет десять… Весь этаж старики… А эти припрутся ночью… То стучат “дайте водички”… То дверью ошиблись… Через день тут, то весь коридор в кровищи, то женщина вчера какая-то пол-ночи кричала…
— Обалдеть можно…,– я светил зажигалкой, не переставая удивляться на такой погром…,– А это что?,– в углу потолка искры,– Надо электричество обрубить, Нина Альбертовна… Не дай бог пожара вам ещё не хватало…
— Да это звёзды, — говорит.
Я подошёл ближе, и опять обалдел – угол, видимо, много лет течёт уже, чуток обвалился, и получилась дыра, хоть голову вытаскивай на крышу. Стою, башку задрал, на звёзды смотрю…
— Ой…,– наступив на что-то, я посветил и обмер. Среди тряпья и газет, бутылок, шприцев и мерзкой рухляди – дохлая кошка. Белые сухие рёбра торчат крупной расчёской из замызганной шерсти.
— Ха-ха…,– смеётся Нина Альбертовна,– Извините, пожалуйста, я не предупредила вас… Это не Дуська. Это давно уже тут лежит… Уже даже не пахнет…
И мы вышли из квартиры.
…– Вы если что… Звоните мне, Нина Альбертовна…,– я поворачиваюсь, и женщина видит моё потрясённое лицо, опять смеётся:
— Позвоню, конечно…
— Я серьёзно вам говорю. Если что – сразу мне позвоните. Я быстрее милиции приеду. Я тут у вас быстренько порядок наведу… Умею я с этими… Товарищами…
Но она мне ни разу больше не позвонила.

_______________

клиенты* – дурацкое словечко, которое я стараюсь не особо употреблять. Буквально клиент  –  это хвалитель (бродяга-попрошайка) в древнем Риме, который воздаёт хвалебные песни и восторженные восклицания на пороге богатого дома, в надежде, что хозяева его за это поощрят (покормят).