Публикуется впервые!
20161007_104843
Ох, и дров наломано… Ох, и наломано…
С возрастом мы становимся придирчивыми к своей памяти. Каждый наступивший день мы считаем кульминацией своего развития, совершенно справедливо отмечая, что буквально на днях мы были менее разумны и рассудительны.
… Девушка лет семнадцати в метро щебечет своей подружке, рассказывая очередной занимательный случай:
— Помню, вляпалась я в историю один раз… Расскажу – не поверишь. Обхохочешься!.. Я тогда ещё молодая была… Да-да… Где-то полгода назад, наверное…

… А с Андрюхой Борисенко мы как-то смылись в очередную самоволку.
На кой чёрт нас вечно тянуло в эти самоволки, ума не приложу?.. Предприятие это, скажу я вам, милые мои, во-первых, рискованное, потому как обычно заканчивались они неприятностью. А во-вторых, как говорится, овчинка совершенно не стоила выделки. На ночь глядя, когда все нормальные наши сослуживцы готовились ко сну, мы, считая себя в чём-то избранниками, баловнями судьбы, словно коты рвались в темень, искусно минуя посты и заборы, тряслись потом в сонных электричках, опасаясь патруля, и проводя в дороге (чаще всего пеше, и через ночной лес!) по нескольку часов!
А под утро, скача с высунутыми языками в обратном направлении, грязные, уставшие и продрогшие, мы возвращались в часть, и трепались потом на каждом углу под завистливые взгляды прыщавых своих сотоварищей о массе якобы оприходованных нами женщин и выпитого якобы при этом спиртного…
Улизнуть незамеченным, заручившись обещанием сержанта, который вас “отмажет” на проверке – эт только пол-дела, хлопцы!.. Основной трудностью было не попасться в городе, а ещё труднее действительно не “нахрюкаться” до чёртиков, и не испортить всё, что и случалось обычно.
… Сколько я видел уже таких вот… Самовольщиков, ядрёный батон!.. Вечером только он, выбрившись до синевы, наодеколоненный, неотразимый и брутальный, насвистывает перед зеркалом ламбаду, предвкушая все прелести пикантных свиданий, а уже  утром его выводят под конвоем перед строем, жалкого и страдающего от похмелья, грязного, без пилотки и ремня (потерял!), и старшина сурово читает солдатам лекцию на тему “До чего же можно докатиться!..”, и бедолага получает свои “пять суток”, и уводят его в “ШИЗО”, как на заклание, под немые и восторженные взгляды сослуживцев.
Сколько ж дров наломано… Сколько пилоток потеряно…
… Поездка в электричке – самая опасная часть предприятия.
Это я говорю вам на будущее. Имейте ввиду, если что. Не мудрено, если вы солдат-срочник, эдакий девятнадцатилетний дуралей, ослеплённый жаждой приключений, и одетый в чей-то плащ поверх формы, привлечь к себе нездоровое внимание ментов, а ещё хуже – войскового патруля. Представьте себя: пьяного, в кирзовых сапогах и болоньевой куртке с надписью “Ну, погоди!” в чужом городе, и вам тут же сразу станет ясно, что это и действительно не мудрено…
… Назад добираемся… Езды от Москвы до Коломенского Голутвина больше часа. Ночью холодно. Злые и голодные, мы тревожно дремлем на ледяных лавочках, ревниво поглядывая в проходы, когда в полупустую электричку шумно входят около тридцати женщин. Потрясающий колорит… Молодухи и старухи, рыжие, седые, конопатые и напудренные, не накрашенные, и с наклеенными ресницами, молчащие и хохочущие… Любого сорта, короче. Ткачихи со смены. С фабрики. Ехать им далеко. Так “ездиют” они каждый день и, с чисто женской предприимчивостью каждая тут же обустраивается, как может. Некоторые принимаются читать, кто-то пытается уснуть. Но есть и пара дружных кампаний, садящихся шумным кружком, вытаскивающих термосы, баночки с едой, организовывающих “дастарханчик”. Вон даже бутылку водки одна пышная дама выудила из косметички под одобрительный гул подружек.
… — Ну, ты, Галя, никогда не пропустишь случая!,– смеётся её соседка напротив, хищно тасуя колоду карт.
— А ты чего думала?..,– полная и большая Галя в кампании у них “заводила”, не иначе. Говорит громко и для всех сразу,– Я женщина свободная, и скучать мне нечего!..
Все смеются незамысловатыми бабьими шутками, каждая старается тут же ответить, колко, с подковыркой, но беззлобно, так.., словно частушки поют.
Мы с Андрюхой усмехались украдкой, слушая женскую болтовню, не забывая про проходы, а женщины через десять минут разошлись ни на шутку. Кто-то уличил кого-то в картёжном жульничестве, и бурные визгливые разбирательства сменило шумное примирение, и все опять налили и чокнулись “за мир”, и отложили игру вод всеобщее согласие “да ну их на фиг!”. Тут же, выпив, словно по сигналу, как-то затихли, стали кутаться, пытаясь согреться, удобнее притуляясь друг к дружке. Ещё далеко им ехать-то… Успеют доиграть.
… И тут пышная Галя встала, показав прекрасный рост и, сладко потянув мощный торс и гигантскую грудь, раскинула полные руки в стороны, потягиваясь по-кошачьи, и зевая:
— Ой, девчонки!… Мужика бы щас!…,– мечтательно вздохнула огромная красавица, и через плечо увидела нас с Андрюхой…
… Тот момент я вспоминал потом долгие годы с недоумением.
Колоссальных размеров женщина, подвыпившая и воинственно настроенная, она остановила на нас взгляд, оценивая наши преимущества на правах потенциального победителя. Мы с другом замерли, невольно поджав ноги, и претворились чьими-то сумками. Бог его знает, чего от неё ожидать!.. Захмелевший скучающий атаман в окружении верных своих дружков, не отводя взгляда цыкнул зубом, словно сытый кот над дохлой мышью, и в её глазах я, подсматривая сквозь фальшивый прищур “спящего”, увидел искорку плотоядного интереса. Совершенно не смешная ситуация, уверяю вас!.. Мы – два костлявых беспомощных юнца, волею рокового случая оказавшиеся в злачном месте, боясь пискнуть, чтобы ни выдать своего присутствия, невольно проехали свою остановку не шелохнувшись, а потом молча “проснулись”, и во всеобщем молчании осто-о-орожненько прошли мимо компании к выходу, аккуратно перешагивая сумки, чтобы не дай Бог ни коснуться чьих-либо вещей. Возле спасительного выхода в спину нам ещё раз цыкнули, и это послужило нам стартовым выстрелом, и мы ускорили шаг, выбегая на перрон, облегчённо вдыхая свежий воздух спасительного перрона. Повторяю, совершенно не смешная ситуация, граждане!.. Теперь я совершенно отчётливо понимаю ужас пекинеса, которого проводят на поводке мимо клетки с тигром.
… Нервно хихикнув, как только электричка отъехала, мы с Андрюхой пошли через лес, невольно пытаясь взяться за руки в темноте, и, не сговариваясь, о данном инциденте потом деликатно помалкивали…
… А утром Ринатик Гатауллин притащил почту.
Почта – это особая тема в армейке. Ничего так не возбуждает сонного спокойствия в казарме, как негромкий чей-то голос на входе:
— Почта пришла…
Скрежет кроватей, грохот упавшего набок табурета, говорок вперемешку с дробью десятка кирзачей. Умный солдат войдёт по-тихоньку, выберет из пачки писем на тумбочке дневального своё и своего другана, и только потом, отойдя в уголок, крикнет:
— Почта, мужики!
И смотрит, как стриженная орава несётся к тумбочке, сметая всё на своём пути. А молодой дурак вбежит радостно в казарму, с пачкой в руке, и докричать не успеет, как его собьют с ног всей толпой, смеясь и перекрикивая.
И тут начинается старинная дурацкая потеха:
— Танцуй! Танцуй!..
Нет, я не против юмора и безобидных традиций. И сам отплясывал лезгинку пару раз формально, на всякий случай строго посматривая. А бывает, что перестарается такой вот любитель хореографии, палку перегнёт, затянет, что в конце концов и в морду получит.
Письма разобрали, и остались пару невостребованных. Кто в наряде, кто в ШИЗО. А кто просто где-то шляется по части.
— Смотри,– Андрюха показывает конверт,– Я думал тебе. “Актау” написано. А это Назарчику…
— А где он?
— Сейчас придёт.
И мы с Андрюхой прячем письмо под подушку Назара, предвкушая “концерт по заявкам”. Ох, сейчас напляшется!..
… Идеркенов Назар —  щуплый невысокий парень. Из Бейнеу родом.  Всеобщий любимчик. Столетний анекдот расскажет – вся рота по полу катается. Артист!.. Пару фраз он кинет небрежно, и вы уже ржёте до икоты, ей-богу!..
В раскоряку расставляя ноги “колесом”, словно у него вымя коровье болтается, говорит негромко:
— Корова, ты откуда?,– и тут же “коровьим” голосом мрачно огрызается,– “Откуда-откуда”… От верблюда!..
И мы уссыкаемся, умоляя повторить на бис… И если Назар повторит свой финт через минуту – опять будем ржать ещё громче, потому что показано всё так мастерски, что не смеяться невозможно.
…– Во-во!..,– Андрюха беззвучно ржёт, глазами показывая мне на выход,– Пришёл…
И мы с ним елейно приветствуем Назарчика:
— Ну, чё, браток?.. Плясать придётся…
— Чего?.
— Давай-давай!..,– подгоняет Андрюха, хлопая в ладоши,– Учкуду-у-у-ук!… Три коло-одца-а-а-а!.. Танцуй-танцуй!..
— Пусть над ним!,– включаюсь я,– Пусть над ним!.. Светит со-о-олнце!..
Назар видит, что мы не шутим, да и шутить на эту тему только урод будет. Какие тут шутки? Второй месяц пацан письмо ждёт.
…– Ты в пусты-ыне спасительный круг!..,– завываем мы дуэтом, и Назар расплывается в улыбке, начиная неумело отплясывать,– Учкуду-у-ук!..
Покуражившись пару минут, мы отдаём Назару письмо, и он, красный и счастливый, бежит удобно облокотиться у окошка, уединяется, на ходу бережно распечатывая драгоценный конверт.
… Мы с Андрюхой, сделав такое дело, пошли остывать в курилку, и, вернувшись через десять минут, обалдели.
… Назар сидел на своей кровати, и в полный голос заливался горькими слезами. Рядом с ним сидели Кайрат и Серёга.
— Чё стряслось?,– тихо спрашиваем.
— Мать умерла, говорит…