Warning: Division by zero in /home/users/a/alincaj/domains/xn--80aaaic3aogxk4a.xn--p1ai/wp-content/plugins/social-networks-auto-poster-facebook-twitter-g/inc-cl/yhludryr.php on line 1180
 Рузиля. - Алик Гасанов

Рузиля.

  … Как-то я общался с одной девушкой… База у нас была перевалочная, дислокацию мы меняли несколько раз, и я умудрился какого-то чёрта заболеть посреди лета. Болею я до обидного редко, и даже удивляюсь этому. Да и болею я обычно “на ногах”. А тут вздумалось мне захворать, обкушамшись мороженного “Беларускi пламбiр”, и командир отряда на проверке дал мне пендаля, услышав, как я “бухыкаю”:
— Ты давай дуй в санчасть, Алик,– говорит,– Щё ты бухыкаешь, як зараза?.. Бацилы распространяешь. Давай-давай, не выступай мне!.. Рожу умой и дуй!.. Заразишь увсих, не дай боже… Я позвоню, щёб тебя пропустили…
Я умыл рожу и пошёл в санчасть. 
В кабинете меня принимала до удивления худенькая и молодая девушка с потрясающим именем – Валиева Рузиля Валиахметовна. Бейджик на белоснежном халатике пришпилен булавочкой, и на нём написано – “Участковый терапевт в/ч 17408, и т. д.”
Тут придётся чуток отступить, ибо это надо отметить особо.
Есть такие женщины, что кажется случись чего, поранишься, или нос разобьешь, и вот именно такой Рузилёй – можно запросто перебинтовать рану. Даже открытую. Рузиля так светится чистотой, что кажется если её хрупкую белоснежную лапку просмотреть на солнце – то можно совершенно спокойно увидеть каждую косточку. Как в спелом яблочке.
Всегда в идеальном накрахмаленном халатике, невысокая и хрупкая, в любое время суток наша Рузиля выглядела, словно только что вышла из салона красоты, где её тщательно вымыли, выстирали, высушили, одели в стерильную наглаженную одежду, но не удержались-таки и всё же чуть-чуть подкрасили реснички.
Привыкшая к навязчивому нашему вниманию, Рузиля вела себя подчёркнуто сухо, но мягко и сдержанно. Я с удовольствием наблюдал, что всякий раз, когда очередной “больной” лихо подкатывал к Рузиле “на своих шарах для боулинга”, медичка не давала тому ни малейшего шанса продолжить подкат, и, тем не менее, девушка всегда оставляла о себе впечатление как о умной, воспитанной и слегка чем-то опечаленной. Это всегда отрезвляло, отстраняло и внушало непонятное уважение к ней. Эдакая колючка с сиськами и огромными глазами, и причём колючка эта от силы-то в пийсят кило весом, а мужики в коридоре всякий раз замолкали, и только самый отчаянный решался иной раз попытать счастья или отметиться со скуки:
— Рузиля Валиахметовна!.. Здравствуйте!..,– когда она проходила мимо курилки во дворе, мы, словно птенцы в гнезде, синхронно поворачивали в рожи, прослеживая неплохую фигурку, разумно обтянутую мед. халатиком,– Завтрак-то будет сегодня?
И Рузиля, чуть сбавив шаг, поворачивает прелестное точёное личико, улыбается:
— Конечно будет. Не беспокойтесь.
Вдохновлённый продолжает, привстав, дурашливо озабоченный на публику:
— Пол-девятого!.. Уже.
А Рузиля кивает на это мудро, дарит ничтожную усмешку:
— Я знаю, Акопян. Не беспокойтесь. Сейчас вас всех позовут.
И мы полминуты перевариваем “подкат”, а прицепиться-то и не к чему…
Акопян всё утро боится сморгнуть улыбку Рузили, наслаждаясь триумфом, а мы ему завидуем…
…– Сколько ей лет, интересно?..
— Двадцать восемь,– говорю я, уставившись в шахматы.
— Как “двадцать восемь”?!
— Ходи…
— Серьёзно – “двадцать восемь”?!..
Я тут уже третий день, обстановку прочухал, и привычно отделяю себя из общего коллектива. Нет, я соблюдаю все правила и не лезу вперёд, но кричать из курилки про завтрак я не буду. При всех, тем более…
— “Двадцать восемь”?,– все повернулись, и ждут.
— Двадцать восемь.
— Не свисти, Гасан!..,– Эдик Швачко самый старший из нас, ему домой уже давно пора, а он тут в гипсе загорает,– Ей… Э-э-э…,– мужики уважительно ждут, пока он задумчиво дочешет свою белобрысую репу,– Ну… Тридцать четы-ыре… Тридцать пять…
Эдик поворачивается, а я таращусь в шахматы, без интереса говорю:
— Двадцать восемь.
— Да откуда ты знаешь?.. Она чё, сама тебе сказала?..
Мужики облегчённо смеются, поняв, что это шутка.
— Сама,– говорю, и в курилке опять повисает пауза, и смешок немножко ещё гуляет где-то в ветках берёзы, и не находит поддержки. Все уставились на меня-задумчивого. А я и не собираюсь доказывать…
Я вчера вечером был у Рузили на приёме, и Рузиля, демонстративно подчёркнуто обозначив мой статус “больного”, мягко, но сухо называла меня “Гасанов”, ни на миллиметр не отойдя от должностной позиции. И это меня, как нормального чувака, слегка задело. И она это видела, как и любая соответственно нормальная женщина… Ты тут стоишь, демонстрируя торс атлета, воздуха набрав, галантности говоришь, а эта фря ни-ни в твою сторону. Обидно, мужики, э! Я чё, переспать ей предлагаю, что ли? Всё культурно и вежливо. А она мне: “Вы свободны, Гасанов”!.. (это нужно читать пискляво и занудно). Но я не теряю достоинства, мудро благодарю, и, уже выходя, иду на риск:
— Извините… А сколько вам лет?
Беспроигрышный вариант. Сто раз срабатывало.
Нормальная баба обычно смеётся, начинает колокольчиком заливаться:
— Ну разве можно женщину об этом спрашивать?..
Или включает дуру:
— А вам какое дело?,– обижается,– Вы что себе тут позволяете?!.
А эта Рузиля, не запнувшись ни на миг, не меняя голоса и позы, еле заметно поднимает уголки губ и отвечает запросто:
— Двадцать восемь.
И я вовремя спохватился, и не выставил себя идиотом, даже бровью не дрогнул, не выдал:
— Ну надо же!.. А я думал… Вы извините!..,– и проч.,– Нет! Не может быть!..
Оценив прямой чистый взгляд, я улыбаюсь с удовольствием и выхожу, кивнув напоследок тихо:
— Понятно. Спасибо…
И это действительно удивительно.
И я тоже удивлён, как и все.
Морковке нет ещё и тридцати, а на фоне совершенно девчачьей фигурки и куриного весу, Рузиля ведёт себя как весьма зрелая, умудрённая опытом мадам.
Презрев косметику (кроме ресничек! И причём в конце концов я рассмотрел и эти реснички ближе, специально, и убедился на сто пудов – ресницы у Рузили от природы густые, длинные и чёрные! И ни фига она их не красит, как оказалось! Зуб даю! Сам видел, как она пять минут мучалась у окошка с зеркальцем, платком вытирая свой глазик, соринку пыталась достать, достала еле-еле…), так вот даже не крася ногти, эта зараза-Рузиля просто пышет красотой и здоровьем.
Удивительное создание…
Ни грамма краски, естественные волосы, ни одного украшения – невзрачные заколки поддерживают волосы под шапочкой – и всё. Часики на руке. Ни одного страза. То-о-онкая цепочка на шее, серёжки небольшими колечками без камней. А любой неглупый фотограф вцепился бы в эту Рузилю, потому как Рузилю с какой хошь стороны фотографируй – всё будет отлично и красиво.
Рузиля чего-то там пишет в моей медкарте, а её левая лапка лежит на столе, и лапку эту хоть в микроскоп разглядывай – идеальная! Словно в мраморе мастер запечатлел…
Чё-то увлёкся я. Совсем не про это я…
Для меня-зануды удивительным открытием было следующее.
Я наблюдал за медичкой, и видел что-то особенное, и не мог понять – что?
Красивых девчонок я вижу каждую минуту, да и ни чего сверхъестественного в этой Рузиле, если по четному, мужики. Да, приятная козявка, умница и чистюля, каких много, а Рузиля всякий раз заставляла меня застыть на полуслове. И я после встреч с ней подолгу вспоминал, как она говорит, как заправляет душистый локон за стерильное ушко. И вдруг меня осенило – Рузиля совершенно не врёт.
Патологически.
Ни в одном её жесте, ни в одном слове и взгляде нет лжи.
Это открытие меня так взволновало, что я пол-ночи смотрел в потолок, находя эту тему интересной.
На приёме Акопян выставил волосатую богатырскую грудь, задрав майку, и Рузиля слушала его в стетоскоп, и Акопян не удержался:
— Никогда в жизни не видел я таких красивых женщин.
Рузиля внимательно слушает, переставляя кругляк:
— Не врите.
И разговор окончен.
Акопяна мягко развернули, прослушали спину, сунули градусник.
И всё.
И Акопян с застывшей улыбкой и витаминкой во рту выходит из кабинета потрясённый, словно ему клизму сделали.
… Мне повезло провести с Рузилёй несколько часов.
Одного больного нужно было срочно везти в город, и нас – самых здоровых добровольцев, меня и Серёгу, припахали сопровождать его на носилках в “Скорой помощи” в г. Коломна. Пока оформлялись пропуска и сопроводительные документы, мы втроём сидели в уютной беседке возле КПП, и неожиданно разговорились. Не помню, каким образом, но разговор был именно о вранье.
Мне через сутки выписываться, и Рузилю я уже вряд ли увижу, и я очень осторожно подбирал слова:
…– Но ведь это же не совсем ложь,– говорю,– многие вещи мы называем… не совсем так, как надо бы…
— Да-да. Не совсем так. И это плохо, согласитесь?
— Да чего же в этом плохого? Как я могу сказать в лицо, что женщина – старуха, к примеру? Тётке за восемьдесят, и мы говорим вежливо – взрослая. Кому нужна эта правда?..
— Я не про это. Я не предлагаю вам называть её старухой. Вы вот по радио сейчас слышали, как рассказывали о проворовавшемся чиновнике? Слышали?.. Почему его не называют вором?
— Как?
— Сейчас вот передали – “служащий такой-то замечен в ненадлежащем освоении бюджетных средств… коррупционная составляющая… допущены упущения…”. Почему они не скажут проще – чиновник Иванов – вор?.. Он украл у нас столько-то и столько-то.
— Но ведь ещё суда не было…
— Ну и что? Если он арестован, если известны цифры и факты – почему они стесняются назвать вора – вором? Ведь это правда?
Радио злорадно выдало очередную порцию:
— … указал на существенные недостатки в работе с населением…
— Вы слышите? Кого они стесняются обидеть? Скажите честно и открыто – “… они наплевали на жителей города, которые проголосовали за них.. Они обворовали город.”
Мы немного посмеялись, потом нас выпустили, и в машине разговаривать было неудобно, тем более что Рузиля всё время смотрела в окошко, отвернувшись.
А я размышлял, и находил её слова интересными…
Радио в машине допело про “Луну-луну, цветы-цветы…”, и я опять прислушался, и отметил утвердительно – действительно, всякий раз мы или врём, или стесняемся называть вещи своими именами.
“… в главенстве католической церкви Ваттикана снова проводятся слушания о разразившемся сексуальном скандале среди ряда священников. Как отмечает “Риа-Новости”, папа Иоан-Павел восьмой уже фигурировал в нашумевшей истории о педофилии в 1994 году, когда более десяти священников…” и так далее…
Почему не сказать прямо – извращенцы осквернили храм?.. И показать их фото каждого… Почему бы нет?
Мы стесняемся… Потому что это будет оскорбительно для кого-то… Некультурно.
Вот мы и врём.
… Опасная штучка эта Рузиля, ей-богу…
Прислушиваясь к окружению, я теперь очень часто вижу эту ложь.
Ложь растворяется в постыдной порядочности.
Нанёс телесные повреждения, несовместимые с жизнью… Вы имеете ввиду – “убил”? Так и напишите – он ни за что ограбил и убил человека.
Нет-нет! Я не предлагаю ужесточить общество. Но, согласитесь – смягчая формулировки преступлений, откровенно замыливая и слюнявя их, мы вряд ли способствуем их искоренению.
“… не справился с управлением… в состоянии алкогольного опьянения…” Почему не сказать открыто – он напился и задавил насмерть человека, хотя уже трижды был задержан пьяным за рулём? Кого мы бережём?
“… не совсем должный уровень кадровой работы…” Скажите честно – ведёт себя по-хамски. Ведь он и вправду хам, тётя? Какой тут “не совсем должный уровень”, если он на людей матом орёт?
“… предоставил отчёт с неточностями статистических данных…” Это значит – соврал? Пытался обмануть? То есть он хотел нас обворовать и для этого врал?
“… не отвечает требований безопасности…” Напишите просто – это жрать нельзя. Это опасно.
Чего вы стесняетесь?

Если вы помните меня-очкарика, Рузиля Валиахметовна, здравствуйте!
Спасибо вам!

Один комментарий

Оставить комментарий

Войти с помощью: 

Алик Гасанов

Чтобы объяснить, откуда я родом, обычно спрашиваю: фильм "Белое солнце пустыни" помните? Вот я именно из тех краёв. Родился и вырос я на берегу Каспия, в г. Актау (бывший Шевченко). Сочиняю редко, чаще пересказываю реальные истории. В своих повествованиях прежде всего я ценю уважительное отношение к читателю. Просто рассказываю историю, а о чём она - каждый поймёт по своему.

Вход

Войти с помощью: 

Сейчас на сайте

Никого нет on-line