Русик.

83Историю эту я долго не решался рассказывать.
Прошу прощения, если невольно обижу кого-то.
Видит Бог, пишу то, что видел или знаю. Не более.
… В госпиталь к нам попал пацан лет восьми, из под Грозного. Помню только имя – Руслан. Пацан был здоровый и шустрый.  Девать его было некуда, и поэтому участковый, после долгого разговора с главврачом, определил его на время к нам в изолятор госпиталя. “Да выяснени стаятилство…”,– объяснял всем Русик, как оказалось уже дважды сбегавший из приёмника-распределителя.

Изолятор от остальных палат отличался тем, что находился в полуподвальном помещении с небольшим зарешеченным окошечком под потолком, практически в самом конце длинного коридора. Тишина звенящая. Также странной особенностью было и то, что, кроме двери, была ещё в дверном проёме всё время закрытая решётка. И выйти из палаты было можно, только позвав санитара. В туалет сбоку от нашей “палаты” ходили по графику. Кормили прямо в палате. Нас вместе с пацаном стало четверо. Санёк – дизертир, ждал трибунала, но из-за болезни содержался тут. У него был “тубик”, и он ел отдельно. Я, и хохол Коля, порезавший себе вены в колонии, тоже ожидал суда. Коля проигрался в карты, и “закрылся на больничку”.
Руслан быстро освоился. Просидев с час на своей кровати, он, болтая ногами в новых мужских кроссовках размера на четыре больше, чем надо бы, с интересом озирался, закутавшись в большую, размером на толстого мужика, старую потёртую кожаную куртку. Потом стал прохаживаться по палате, проверил краны в умывальнике, потряс тихо решётку, подошёл ко мне:
— Ты давно тут?
С трудом сдерживаю улыбку, глядя в детские глаза:
— Второй месяц.
Пацан понимающе кивнул, посмотрел на бинтованные руки:
— Болит?
— Нет.
Кивает спокойно, проходит дальше, к Коляну:
— А ты давно?
Колян улыбается, садится на кровать:
— А тебя сюды зачем?
… Пацан разговорчивый, спокойный. Запросто принимает угощение. Со всеми на “ты”. Абсолютно смелый взгляд. Разговор начинает неожиданно. Подходит и говорит, глядя спокойно, в упор:
— Дай яблоко, дядя.
Колян тихо смеётся, с удовольствием смотрит на ребёнка, кивком-взглядом приглашая нас к разговору, протягивает яблоко:
— Чё натворил?
Распахнув огромную куртку, Руслан оттирает яблоко об узкий женский розовый свитер, смачно откусывает:
— Ни чё ни тварил. Участковый привёл. Да выяснени… Потом брат заберёт.
Садится рядом на матрас, аккуратно откинув простыню.
Руслан пробыл у нас почти неделю. Рассказы его врезались в память.
… Он и его старший брат (на два года старше), жили с дедом. Дед старый. Остались в доме они втроём после “первой чеченской”. Мать как-то ушла в магазин и пропала. Дед Муса продал корову, чтобы поехать в Грозный найти сына, их отца. Сына не нашёл, приехал больной. Денег не было. Дед лежал всё дольше, и сильно кашлял, пока они с братом шастали по деревне. Где-то яблок нарвут, где-то курицу прихватят. Соседей почти не было. Все разбежались. Почти пол-улицы домов были сожжены. Редкий прохожий быстро пробегал по горелым доскам и камням на дороге. Днём бродили по разграбленным дворам, собирали дрова. Вечером закрывались дома и тушили свет. Ночью часто где-то рядом раздавались то шум мотора, то выстрелы. Два раза приходили и к ним. Слабый дед Муса научил их на этот случай, и братья теперь при стуке в запертые кованые двери, хватали из-под кровати старое, как мир, одноствольное ружьё, выставляли в узкое окошко ствол, и кричали поочерёдно в темноту: “Уходи, убью!”. Один раз кто-то кричал весело по-чеченски совсем близко. Брат стрелял в воздух, потом они тряслись в тишине возле деда, который, слабо улыбаясь, ворчал, гладя брата по голове:
— Зачем стрелял? Два патрона был… Теперь один. Просто так не стреляй.
… В сарае, пристроенном из камней к домику так, что в него можно входить как со двора, так и из дома, у них уже два года жил русский дед. Его им отдали за долг. Деда все звали Руски. От хозяйства остался только старый пёс, скотины не было никакой, и Руски уже практически не работал. Автоматически мёл двор, иногда выходил в развороченный взрывами огород, ковырялся в земле, собирая павшие яблоки. Сварив тощую курицу, Руски напёк пресных лепёшек из остатков муки, и братья наелись, наконец-то, от пуза. Муса слабо похлебал бульон, и жестом отправил пленника к себе в сарай. Натужно морщась от боли, он гладил живот и говорил тихо старшему:
— Скажи ему, пусть уйдёт. Скажи, пусть днём уйдёт. Ночью заблудится, убьют.
Брат кивал, хмуря брови, говорил, когда старик разрешит взглядом:
— Отведу до моста? Мост за Мелехо солдаты ремонтируют. К ним отведу?
Старый Муса с трудом ложится на спину, громко стонет:
— Руслан, иди.
Младший выходит. Седой Муса слабо манит старшего поближе и говорит ещё тише:
— Смотри, как он ходит. Я больной. Он тоже больной. Еды нет. Патронов нет. Вам тоже надо уходить. Русик маленький. Смотри за ним. Я скоро умру. Сам решай. Пусть русский уйдёт,– старик с трудом поворачивается на бок, морщась от боли, говорит медленно, — или убей. Тут нельзя больше… Если они поймают, издеваться будут. Убей, если хочешь. Потом уходите.
Старик скрипит зубами от боли, кряхтя, не может уложить себя. Достав из кармана небольшой узелок, кладёт на кровать:
— Тут деньги. Мало денег. Спрячь себе. Поедешь в Москву. Там есть улица. Савецки. Дом не знаю… Забыл… Подожди…
Дед без сил роняет голову, пытаясь отдышаться:
— Подожди. Сейчас.
Несколько минут он прерывисто дышит, растирая себе грудь :”Ой… Алла!…”, вытирает большой ладонью седую бороду, говорит твёрже, словно даёт указание:
— Я скоро умру. Если они придут, вам тоже плохо будет. Его отпусти. Пусть уходит. Или убей. Дома не надо. В огород веди. Если отпустишь – дай немного денег. На посту надо. И на поезд надо.  И вы уходите… Утром уходите. Деньги спрячь. В Москву идите. Там Рустам жил. На улице Савецки… Дядя твой. Там спросишь. Понял?
— Понял.
— Иди.
… В сарае Руски живёт на тюфяке, рядом на стене висит куртка, тряпки. В углу старый жбан с водой. Возле него на кучке сена гнилые переспелые яблоки. Русик любит сюда приходить. Руски добрый. Из соломы он плетёт то собаку, то лошадь. Когда была корова, он доил её. Тихо и смешно ругал куриц, и готовил вкусно. Из двух-трёх продуктов он приловчился готовить так, что даже суровый Муса тайком не брезговал попробовать его стряпню. Когда пропала мать мальчишек, Руски уже готовил всегда, и для этого пацаны приволокли к сараю старый тяжёлый таган с котелком. С пропажей матери стало голодно и тоскливо. Особенно вечером. Русик приходил к пленнику, садился поодаль, гладил старого пса, наблюдая, как пленник ворошит в костре поленья:
— Руски-руски! На-на-на…, — малыш даёт лизнуть псу пальцы.
Старик слабо усмехается, поднимает седые брови, поворачивается, кряхтя удивлённо:
— Ты что же, Русик? И собаку “Русский” называешь?
Мальчик пожимает плечами, задумывается, удивляясь:
— А как? Нормальны имя…
Старик улыбается, качая головой:
— Не хорошо так. Разве можно?
Руслан молчит, глядя в огонь, смешно поджимает губы, думает:
— Ты Руски, и он Руски… А как?
Старик внимательно смотрит на ребёнка, подходит и садится рядом на корточки, заглядывает ему в глаза, улыбаясь:
— Не называй так собаку. Не хорошо это.,– пауза, – Почему “Русский” -то? А?
Руслан с готовностью объясняет, непонимающе округляя глаза, торопливо:
— А он трус. Смотри! Вот, смотри,– мальчик замахивается на пса ручонкой, и тот, привычно прижимая  уши, тихо взвизгивает, пугаясь, прижимаясь к земле, — Видишь? Совсем боится. И грязный. Потому – Руски.
Русик смотрит на старика с вопросом: “Правильно?”
Старик долго смотрит ему в глаза, и молча отходит к огню, вздыхая. Помешав в казанке похлёбку длинной деревянной ложкой, он пробует на вкус и садится к мальчику спиной.
Русик гладит пса, успокаивая, то и дело переводя взгляд на старика:
— А ты почему – “русский”?..
Старик усмехается, качая головой, не поворачиваясь…
….
Когда в  аил вошли басаевские боевики,  Русик с братом и с пленником уже перебежали ущелье. Старого Мусу они похоронили прямо во дворе дома, в старой воронке.
Возле огромной, развороченной взрывами автостоянки, на площади Алуанк, Руски оставил пацанов на перроне, а сам подошёл чего-то спросить к бородатым военным в камуфляже, громко разговаривавшим возле грузовика. Военные выслушали старика и, смеясь, пинками загнали его в кузов грузовика. Через полчаса они собрались, что-то выкрикивая по-грузински, и грузовик уехал.
…Русик с братом всю осень и зиму бичевал на вокзале, побираясь и воруя, где получалось. А потом им повезло сесть в поезд вместе с российскими солдатами, и они доехали почти до Москвы, отъедаясь среди солдат, хохочущих над их матершинными анекдотами. В Москве тоже бродяжничали по вокзалам до самого марта. А потом брат умер, чем-то отравившись, видимо, а полуживого Русика возле рынка подобрали менты и сдали к нам в приёмник.

2 комментария

  1. русский потому, что грязный и трусливый….- почти соглашусь
    Однако мне вспоминается молодой чечен, который работал охранником в супермаркете.Сменщицей у него была русская деваха. Так она на стул перед монитором стелила кусок картона из брезгливости- говорит ей противно- он трусы под джинсы не одевает, грязнуля.

    • Я никогда не приемлю шовинизма в любом проявлении. Во мне самом намешано четыре (по-крайней мере!) крови. Нет плохих народов. В каждом встречаются уроды. В рассказе я попытался воспроизвести само восприятие мальчика, воспитанного на своих наблюдениях. Это ужасно. Но это есть. Простите, если обидел.

Оставить комментарий

Войти с помощью: 

Алик Гасанов

Чтобы объяснить, откуда я родом, обычно спрашиваю: фильм "Белое солнце пустыни" помните? Вот я именно из тех краёв. Родился и вырос я на берегу Каспия, в г. Актау (бывший Шевченко). Сочиняю редко, чаще пересказываю реальные истории. В своих повествованиях прежде всего я ценю уважительное отношение к читателю. Просто рассказываю историю, а о чём она - каждый поймёт по своему.

Вход

Войти с помощью: 

Сейчас на сайте

Никого нет on-line