“… моя подруга вас нахваливает, что вы по её фотографии всё рассказали о ней, и всё прям точно. Хотя и не всё приятно. Как вы это делаете?” (из старой переписки, Лена, г. Мытищи)

Я, кстати, так и не дождался от вас фото, Лена.
В башке крутится дурацкая песенка: “… Моя невеста!.. Ты моя невеста!.. А если честно – мне с тобою так повезло-о!”
Действительно – а если честно? Нужна ли нам такая правда? Или раньше было всё не честно?
Одна мадам так вот выслала мне как-то своё фото, причём очень эффектное фото, и подробно описала, какие душевные неудобства её тяготят. А я с дуру (от всего сердца, поверьте!) взял и ляпнул ей: ” Драть вас надо почаще, Наталия Вениаминовна.”
Обиделась.
Два раза написала потом: “Пошёл ты знаешь куда? Советчик хренов.”
Ни чего себе…
Это она со мною вот так. А как она с мужем тогда?..
Так и пишет – “… муж у меня – тряпка бесхребетная. Не мужик! Ругаемся с утра до вечера. Отмалчивается, трус. Молча поест, молча спать ляжет. Ни чем его не проймёшь, козла.” И дальше, мол, “посоветуйте, как мне быть? Как мне из него мужика сделать?” Чего ж мне вам посоветовать, милая? Мужу вашему я бы посоветовал… А вам что посоветовать?..
Есть такое состояние – ступор.
Я как-то припёрся раньше времени на шабашку (женщине там надо было помочь кой-чё), и пришлось мне минут пятнадцать ждать её у подъезда.
…– Бегу, Алик!.. Я в “Пятёрочке”!.. Бегу!.. Ало, вы меня слышите?.. Сейчас майонез возьму только и бегу!..
— Да не торопитесь, — бормочу,– Я подожду вас тут возле под…
— Бегу!.. Бегу!.. Пять минут!.. Извините!.. Бегу уже!..
Ещё грохнется, не дай бог, с сумками…
А на лавочке женщина сидит. Наблюдает, как я в домофон барабанил пять раз, как звоню теперь.
…– Это вы в 61-ю, что ли?,– спрашивает мягко.
— Угу,– отвечает.
— К Светке?
— Да.
Женщине лет 65. Внимательно осматривает меня, замечает сумку, оглядывает её остро. Сумка явно с инструментом, и бутылку вряд ли туда запихаешь.
— Как она?,–вздыхает,– Всё болеет?
— Да…,– я неопределённо тяну, сажусь на краешек, подальше, закуриваю. Тётка для меня взрослая, поболтать хочет, чё не поболтать-то?
— “Болеет” она… А сама носится, как кобыла…,– тётка осторожно начинает, наблюдая за моей реакцией и улыбаюсь понемного.
–… Как кобыла, говорю, носится… “Болеет” она… У меня вон и спина отваливается напрочь уже, и давление, а я ни чё… А эта скачет, как лошадь, и всё болеет она… Посмотри ты на неё…
Злая тётка. Обидел её кто-то. Одета хорошо, тепло и чисто. Кольцо золотое пузатое. Очки хорошие.
–… Врёт она всё… “Болеет” она… Я с ней на одной площадке живу и всё вижу, между прочим…
Тут я понимать начинаю. Светлана как-то говорила:
…– И ни чего я не одна… Чего вы? Тётя моя рядышком живёт… Родная. Мама как умерла, и я тут одна осталась, а прямо на площадке – тётка моя родная живёт… Чего вы?
— Это хорошо,– говорю,– Что рядом всё-таки есть кто…
— Конечно… С чего вы взяли, что я одна?..
… Прошло минут пять, а тётка эта на лавочке мне уже осточертела. Я разговор особо не поддерживаю, улыбаюсь, отмалчиваюсь, мол, “да”, “нет”, а она сама себя драконит:
…– Мне за стенкой всё слышно-то!.. Как она “болеет”… Как угорелая носится по квартире…,– щурится вдоль тротуара сквозь заросли стриженного карагача,– Вон она идёт, что-ли?.. “Болеет” она… Гляньте на неё… В магазины носится, чуть ни через день!,– говорит мне громким шёпотом, чуть наклоняясь,– А сама говорит – денег у ей нету… “Больная!”..
Вдоль дома, а дом в двадцать подъездов, натужно переставляя перед собой четырёхногую “ходилку”, клацает алюминием Света. Взмыленная, с вытаращенными глазами, она пышет паром, вцепившись в поручни тощими руками до белых ногтей, тянет поочерёдно ноги, обдирая носки ботинок по асфальту:
— Бегу-бегу я…
Мне неловко, и я иду навстречу, привычно начинаю ворчать:
— Какого беса вы опять нагрузились?,– у Светланы в обеих руках пакеты вместе с поручнями, руки белые и бескровные, мертвенно-ледяные. Я осторожно выковыриваю у неё пакеты, пальцы совсем не слушаются, закоченели, и я всерьёз начинаю негромко ругаться,– Я же просил вас, Света? Вы какого чёрта так нагрузились опять?..
…– Вот я чё и говорю ей,– покрикивают сзади,– Какого ты чёрта носишься, как…
… — А если вы грохнетесь где-нибудь?,– я успеваю подхватить её за рукав, и Света подтянула неходячую ногу слишком вперёд и, отпустив в страхе поручни, вскинула руки, чуть не падая на спину.
— Тфу, ёлки моталки!,– схватив её, роняю пакет,– Какого чёрта вы, ей-богу?!..
Совершенно обессиленная, Светлана опять вцепилась в поручни, выдыхая часто:
— Ох, сейчас… Сейчас… Отдышусь немного…,– ставит ноги окоченевшие поудобнее, голову кладёт на плечо, сгибая спину, трясясь, — Чуть-чуть отдышусь сейчас…
Как она по лестнице ходит?!.. Она по прямой еле ползёт!.. Сейчас в подъезд – две ступеньки, а потом до лифта ещё два пролёта, каждый по десять ступеней. Как она по ним ходит с этой ходилкой своей?..
— Сейчас… Чуть-чуть отдохну…
Совершенно расстроенный впечатлением, я зло отбираю пакеты, и жду, когда она отдышится, потрясённый мертвенным холодом её костлявых пальцев, придерживая незаметно её за шиворот. Жду.
Потом мы ковыляем до подъезда, и Света опять чуть не грохнулась, запнувшись своей ходилкой о ступень. И я в конец взбеленился, и тащу её уже за талию, бренча ходилкой о ступени, матерясь про себя, до лифта, и в лифте стараюсь дышать в сторону – от Светы неприятно пахнет. При своей немощи она толком не может стирать и мыться, и запах от неё старческий, затхлый и гнилостный, хотя Света моложе меня лет на десять…
…– Какого чёрта вы шастаете одна в магазин?,– я стараюсь не ругаться, и это трудно получается. Если бы меня сейчас не было тут, как бы она до квартиры добралась?.. На шее у Светы болтается сумка, в сумке ключи, телефон, платок, и Света периодически судорожно шарит в сумке, что-то пытаясь выудить.
— Сейчас, отдышусь только…,– улыбается еле слышно и виновато. Румянец болезненный на серых глянцевых скулах.
… Дверь открыли, спотыкаясь о коврик, словно на последнем рывке, роняя ходилку на бок, Света не отводит глаз от дивана, плетётся, упирая руки в стены, с одной лишь маниакальной целью – сесть на диван. И тут же разомлеть, совершенно выбившись из сил.
…– Дверь закройте,– шепчет порывисто,– Пожалуйста…
И я закрываю, успев заметить недобрый взгляд проходящей мимо квартиры тётки:
…– Сколько раз говорила… А ей хоть кол на голове теши… “Больная”, посмотрите на неё…
Огромный рыжий кот обтёр бок о мою штанину, и занял позицию между стоп хозяйки, сидящей на диване.
…– Щас, Рыжик… Только отдышусь… Щас…,– Света гладит кота, и тот ныряет головой под ладонь, громко урча в такт поглаживаниям,– Знаю-знаю, кушать ты хочешь… Щас…,– и у Светы течёт из носу, и она дышит открытым ртом, беззвучно охая,– Щас…
… В детстве в деревне я кобылу видел. Заболела кляча старая. Совсем занемогла. Еле ползает. Шатает её ветер, мослы торчат из кобылы, а на мослах тех кожа свесилась.
— И шо ей надо…,– ворчал дед-сосед, так же, как я сейчас, хмурясь. Уж очень некрасивая, жалкая, шатающаяся образина,– И сенца я ей, и соломки… У-у-у!.. Шалава!.. Иди, давай отсель!..
И дед замахивался и бил несильно кулаком кобылу в бок, а та и не чувствовала, а только медленно жевала что-то, вздрагивая ушами, и шла куда-то, и останавливалась, отдыхая через пять шагов, и опять отходила на шаг:
…– Щас. Отдышусь только…
Такая вот правда тоже бывает.