9b …– Дежурный по роте на выход!,– голос дневального скучно прозвучал по мокрому продолу, и на это мало кто обратил внимания.
На каждом этаже казармы нас-солдат штук по сто. Под вечер, часикам к восьми, когда уже все подразделения прибыли, в казарме шумно. Ёрзают сетки кроватей. Повсюду говор, где-то ругань. В углу гитара трынькает.

Со стороны умывальника слышен шум воды вечно открытых семи кранов, эхо большого помещения дробит разноголосицу. Сальные шутки, попервой пугающие салаг, уже мало кого привлекают.
— Бреча!.. Проснись – ты серешь!..
— Да пошёл ты…
— Ха-ха-ха!…
Солдатская казарма – великое изобретение человечества. Разумное, неминуемое и беспощадное. “Кто был – тот знает.” Позже, через много-много лет, многие из нас рассказывают теперь вполне справедливо:
— То ли отслужил, то ли отсидел…
И действительно – разница невеликая. Тот же режим, та же дисциплина, та же тягучая сладкая тоска, что когда-то это закончится. И считаешь ты дни до конца намеренного срока, и, скрывая от всех, надеешься в душе, что срок не увеличится. А срок-то и впрямь – понятие относительное. Вон, гляди, Андрюха Борисенко на дембель ушёл позавчера. Хоть я почти и на месяц раньше его прибыл сюда, и “на киче” мы вместе с ним сидели… А Андрюха уже дома мамины пирожки трескает, а меня вон дневальный на построение кличет…
— Строимся!..
Молодой лейтенант, новенький командир нашей роты, вчерашний курсант с пушком на щеках, выглядит смешно на фоне огромного, волосатого, как чёрт, осетина Кахи. Каху призвали поздно – в двадцать четыре года!.. И в свои двадцать четыре Каха выглядит на сейчас мои сорок. Лицо Каха брил от груди до ушей, но издалека всё-равно выглядел небритым. Мужик добрый и наивный. Вздыхал всё время. Ему на дембель – через год после меня. Про таких тут шутят: “Из норы пряником выманили, и в армию забрали…”
… — Построились, говорю!..
Неспешно, но быстро, вдоль центра открытого коридора, разделяющего казарму на две стороны, мы строимся длинной корявой цепью, на ходу переговариваясь, застёгивая ремни и пуговки.
— Равня-яйсь!… Смирно!
Летёха ещё не объезженный. Орёт, как у себя в военном училище. Мы ему прощаем это пока. Но в любую секунду то там, то тут моментально вспыхивает перебранка.
— Смирно, говорю!.. Зубков!..
Сашка “Зуб”, здоровяк из Харькова, моего призыва, по-доброму тянет в ответ плаксиво:
— Ну шо вы так орёте, тащ-летенан?.. Ну, стою же я уже…
Тот и правда орёт чуть не в лицо. Сашка только утром вышел из ШИЗО. Он ждёт отбоя, “щёб харю замочить як следоват”, а тут орут…
— Разговорчики!.. Р-равняйсь!..
Чем длиннее паузы между его командами, тем это больше нас раздражает. Действительно, какого хрена? Все построились? Построились. Стоим молча? Стоим. Нет, надо именно выждать минутную злорадную паузу, когда все замерли, повернув рожи в одну сторону, и потом, не спеша проходясь вдоль строя, придирчиво вглядываться, вдруг кто-то ни так как надо выровнялся…
— Р-равняйсь, говорю!..
После пятисекундной паузы  Зуб, равняясь изо всех сил, опять не выдерживает, негромко обижаясь в тишине:
— Та ну его на хер!..,– тут же взрыв всеобщего хохота,– Куда уже ровнее, бляха-муха… Тащ-лейтенант?.. Ну щё вы в натуре?..
Строй сломался. Пошли разговорчики, хохот, кто-то присел, закрыв лицо от смеха… Топот, бурчание…
А я тоскливо понимаю, что продолжаться это может долго, а стоять по стойке “смирно” действительно не охота:
— Зуб, завязывай.
— Та чё он причився, ё-моё?.. Задолбал, в натуре… Я спать хочу…
— Рядовой Зубков!..,– сатанеет лейтенант, подскакивая в упор, но делает он это зря. Сашка Зуб выше его на голову, и тяжелее кило на сорок. Сверху он смотрит на ротного любовно, аж дурашливо. Всё, Сашку разозлили, и он впадает в своё привычное состояние. Скольких уже таких “командиров” он довёл до крика…
— Рядовой Зубков!.. Выйти из строя!..
Зуб выходит.
— Отставить!..
Лейтенант бросает гневные взгляды по ряду, понимая, что всё сломал. Мы совершенно расслабляемся. Хохот, шуточки, полный бардак в казарме.
— По команде “из строя” вы должны ответить “есть!”!!!..,– кричит лейтенант, краснея,– Два наряда вне очереди!..
— Ось спасибо!..,– Сашка лыбится во всю рожу, поворачивается, и, на ходу переговариваясь с сослуживцами, под одобрительный смех вразвалочку идёт к выходу, — Гасан, я на кухне если чё!.. Хочь высплюсь…
— Зубков!.. Рядовой Зубков!.. Немедленно!..
И все ржут, а огромный Зуб, не поворачиваясь, спокойно шурует к выходу:
— Та пошёл ты…
Белый от злости лейтенант сжимает губы, презрительно провожает негодяя взглядом, и всем видом показывает, что с такими даже разговаривать офицеру негоже.
И всё начинается снова…
…Через пару минут я догоняю Зуба возле столовой, и мы идём к хлеборезу-Закиру, где нас ждут нарды, чай и видик…
… Ближе к осени  нас ни с того ни с сего построил в роте аж целый начштаба (!), перед которым “понты колотить” было просто не солидно. Дядька седой, уважаемый. И мы потом всей ротой вышли на плац, где перед огромным построением незнакомый офицер чего-то там нам объяснял про международную обстановку, и про то, что “всё в наших руках”, и вертел в руке бюллетень, поясняя “в сотый раз”:
— Всем ясно, товарищи?.. Вот тут, в самом первом квадратике, ставим галочку и расписываемся!.. Всем понятно, я спрашиваю?.. В самом первом квадратике!.. Понятно?…
И наши офицеры бегали перед ним на цырлах, с уважением поглядывая на бумажку, и покрикивали вдоль рядов:
— Тихо там!.. Все поняли?.. “В самом верхнем квадратике!”…
И потом всей частью (человек пятьсот нас!) мы шумно набились в офицерский клуб, где по-одному подходили к столу, торжественно ставили галочку в заветный квадратик, и расписывались.
… Почти месяц ещё я шарахался по части, изнывая от безделья, с грустью отмечая, что из сотни дембелей нас совсем недавно ещё оставалось человек двадцать почти, и вот уже даже мой верный Зуб умотал домой, а я всё тут…
А потом выяснилось по телевизору, что Советского Союза больше нет, а я до сих пор и не знаю даже:
я был против этого, или “за”?..