images … Я, Гасанов А. А., находясь в здравом уме и твёрдой памяти, без принуждения иным лицом или лицами, по собственному желанию и проч. заявляю официально, что у меня поехала крыша.
Да-да… Именно так, приблизительно, это и произошло недавно.… Присели, помню, на дорожку. Помолчали. Оглядели старательно упакованный багаж, “ни чего не забыли?”:
— Ну…,– крыша вздохнула, легко хлопнув себя по коленям,– С богом!
Обнялись сурово, помню. Похлопали друг-друга по спинам:
— Ты это…,– ком почему-то подкатил к горлу,– Позвони там, как доберёшься…
Крыша расцеловала меня троекратно, хотела что-то обнадёживающе-весёлое сказать “на дорожку”, а лишь губы поджала, и, рубанув ладонью по воздуху, выдохнула:
— Ну… Поеду!..
— Не поминай лихом…,– кричу вслед.
— И ты… Тож…,– и отвернулась с силой, прижав ладонь ко рту, чтоб не заплакать.
И ушла прочь.
И не оборачивалась, садясь в такси, как ни смотрел я ей вслед, зябко кутаясь в плед на морозном пороге…

… С сыном мы уроки учим. Регулярно.
И вот, уже который раз, перед тем, как засесть за очередной “урок”, я сначала нервно хватаю учебник, и выбегаю в подъезд, пугая соседей, где торопливо прочитываю предстоящее чтиво, ревностно изучая текст, и когда не найду ни чего подозрительного, возвращаюсь.
А дело в том, что чем старше дитё становится, тем сложнее нам учить уроки.
Я как-то писал уже об этом, и думал, что одной моей визгливо-издевательской критики будет достаточно. Оказалось, нет.
Ежедневно в учебнике мы находим тексты, ставящие меня в тупик. И я, потрясённый и зачарованный, стою в семейных трусах в подъезде с учебником за третий класс, и судорожно соображаю – как это ребёнку преподнести?..
Дело в том, что человек я по-природе своей нервный и подозрительный, наверное. И Создатель зло посмеялся надо мною, одарив ушами и глазами (по две штуки и того и другого). В завершении этого он ещё и (издевался, блин, как пить дать!) насыпал мне в голову жменю мозгов, подмешав в неё пару чайных ложек здравого смысла. И чего теперь мне делать, ума не приложу?.. К чему не приложу  ум – он подсыхает немного и отваливается, короче…
… Особую дрожь отвращения вызывает любимая мною когда-то детская литература.
Было время, когда я зачитывался учебниками в запой.
Ведь там же и рецензии, и критические пояснения, и я, вчитываясь в слова, общался с умными дядями, и очень часто соглашался с ними, и предлагал свои версии, а иногда даже задавал вопросы, и спорил даже, и т. д. И в этом было некое мистическое общение, которое формировало моё мировоззрение и робкие зачатки эстетики и культуры на пустырях моей совести.
Теперь же наше общение неминуемо и неуклонно из робких диалогов плавно переходит сначала в принципиальный спор, потом в робкую перебранку, а после в безобразную драку с нецензурной аргументацией на тему “да пошёл ты сам!”.
Создаётся впечатление, что учебники составляет группа дипломированных жрецов, хранящих до того секретное знание, что выдавать его им приходится нам-читателям очень маленькими порциями, ибо знание настолько серьёзное, что сразу его если бухнуть нам в тарелку, мы закричим и убежим, перевернув стол.
Каждый день небольшими кучками передо мной с сыном выкладывается очередное такое Знание, и я, с опаской подтянувшись с пола, носом и пальцами повиснув на краю стола, со страхом изучаю неведомый предмет, сглатывая слюну и боясь моргнуть.
С одной стороны явно прослеживается модная тенденция обязательной толерантности.
Это сразу заметно. Появились неведомые ранее учебники, брошюры и “портфолио” (шоб отсох у них язык!. Масса новых неведомых словечек хлынули потоком, и я поспешно разъясняю сам себе – шо оно такое? Как по телеку, к примеру, “контрпродуктивно!”, тит его нехай!.. Эт чего значит? “Непродуктивно”, я так понимаю? Ну и говорите так. “Непродуктивно!”, то есть не имеет продолжения, смысла. А слово “продуктивно” тогда почему бы им не говорить – “антиконтрпродуктивно”? Шо за бред?..)
Так и в учебниках. То тут, то там встречается очередной “трэнд” и “брэнд”, который нужно расшифровать. Портфолио, к примеру, это означает “папка”, какого чёрта вам “папка” не угодила?.. Какой дурак там умничает, переименовывая слова?.. Но я не об этом. Я про толерантность.
Дитё припёрло со школы очередную кладезь познаний – брошюру о своих правах.
Я с интересом полистал глянцевую тетрадь (на которые мы собирали деньги!) Тут как всегда сейчас – рисунок на пол листа и надпись, как лозунг. “Никто не имеет право унижать твоего достоинства!” И нарисован ребёнок, на которого орёт взрослый негодяй… Изо рта у негодяя молнии, рожа красная, а ребёнок аж на корточки присел, ручками голову прикрывает. Ужас. “Никто не имеет право заставлять силой тебя делать то, что тебе неприятно или больно!” И опять молнии, хватание за шиворот и перепуганное дитё. И приписанные рукой телефоны, куда ребёнку нужно звонить, если чё.
Это всё, конечно же, правильно. Я тоже не люблю, когда орут, и когда хватают тоже не позволяю. Всё верно. Но, извините! Вы сначала тогда объясните дитю шо оно такое – это ваше “достоинство”! То есть – про такую мелочь, как “достоинство” можно и родителю рассказать. А про то, чтобы родитель не смел это достоинство уязвить – выпущен спецучебник. Не слушаться родителей – это право? Да. Именно это слово. Не слушаться. И ни чего в этом слове оскорбительного нет. Ребёнок обязан слушаться маму и папу, пока он ребёнок. А мы обязаны его слушать. Что в этом плохого? Спокон веку так было, и, надеюсь, будет. Какой-то “просвещённый” умник, получив диплом в Европе, решил что хватит! Надо менять систему!.. Казалось бы – всё безобидно и правильно. Нельзя обижать маленького, и творить несправедливость. А где тогда про маму? Где – нужно слушаться маму, я имею ввиду? Ведь это же самое первое правило для ребёнка?
Тут же ставится недвусмысленная установка – “Ты вправе решать, чем ты хочешь заняться” и прочий бред. Кто? Мой сын вправе сам решить, чем заняться? Мой сын?! Да вы издеваетесь, что ли?! Вы когда-нибудь видели, как он со школы приходит?
Примерно:
…Звонок в домофон. Спрашиваю, открываю. Жду на пороге. Выглядываю через минуту в подъезд:
— Ну, где ты там?
Ещё через десять секунд:
— Эй! Леон!..
(тут много вариантов. Либо он гладит кошку, присев на корточки возле двери подъезда, либо спрятался за дверью квартиры в углу, покатываясь от смеха, и ждёт, когда я выйду, а он напрыгнет сбоку “ага!”… Либо он просто держит дверь подъезда, разговаривая с кем-то во дворе)
— Леон! Ну-ка, заходи!.. Я же жду!..
Ещё через минуту:
— Я сейчас выйду и получишь у меня!..
И это может продолжаться до 17 минут (это рекорд пока).
Потом на пороге появляется сынок в образе “Мы играли в “кто больше испачкается”, и я победил!”.
Если я как-нибудь сосредоточусь и серьёзно возьмусь за дело, в твёрдом намерении повторить такое со своей одеждой – вряд ли у меня получится даже с третьего раза.
Раздевая его на пороге, например, я снимаю с него одежду сразу до трусов, так как и в трусах тоже есть снег.
— Ты чё? С горки катался?
— Угу…,– довольная усталая рожица, щёки горят, как помидоры, на носу сопля, на лбу царапина, варежки в песке со льдом. Портфель (как и Леон) выглядит так, будто их закапывали и откапывали в где-то поле несколько раз, причём откапывали небрежно, совершенно не заботясь  его целостности.
— А есть чё-нибудь?,– спрашивает.
— А что ты хочешь?
Далее у нас идёт затяжной словесный бой без правил, где моя задача – переодеть и помыть дитё, а его задача – добраться до холодильника, минуя ванную, и не разуваясь.
— Ты чё, кушать хочешь?
— Нет.
— Ты обедал в школе?
— Угу.
— А чего в холодильник лезешь?
— Просто…
— Ты точно кушал?
— Угу…
— А чего давали на обед?
— Ну, эти… Как ево?.. Ну, такие вот, помнишь, мама тоже делала, вот такие вот, как их там?..
— Котлеты?
— Да не-е…
— А что?
— Ну, эти… Как их?.. Вут такие…
(короче говоря, макароны с зажаркой!)
Всю дорогу ребёнок неминуемо делает то, что нужно проконтролировать. Самонадеянно оставляю его в ванной, и тут же бегу обратно, потому что он врубил воду до отказа и закричал:
— А-а-й!!!
Я влетаю, смеётся стоит.
— Ты чего?
— Мыло уронил. Ха-ха-ха!
— Куда?
— Туда.
И я лезу под ванну за мылом.
… Из ванной выскакивает, и я знаю, куда он скачет:
— Руки вытри!
— Я вытер,– ржёт, вытирая руки о футболку, пытается выбежать.
— Ты чего делаешь? Сдурел, что ли?,– я демонстративно хмурюсь, — Ну-ка, вымой руки, и вытри полотенцем!
— Ну, па-а…
— Вымой, говорю!..
Вздыхает, скорбно возвращается, потому что знает – я не мама.
Потом я ему объясняю, что нужно хотябы полчасика остыть дома, а он параллельно объясняет мне, что он сейчас на минуточку сходит в парк на горку, покататься на ледянке “хотя бы один раз в жизни”, заявляя, что его там ждут!
И тут же выясняется, что возле подъезда его ждёт Братцев Данил, такой же “выигравший”, с школьным рюкзаком на спине, замёрзший уже, как зараза. И Данил всё это время ждёт Леона, потому что Леон “сейчас быстренько” зайдёт домой, и они пойдут на минуточку в парк.
И я сурово требую, чтобы Данила немедленно шёл домой (соседний подъезд), и потом ещё раз выглядываю из подъезда, и требую ещё суровее, угрожая позвонить его маме, и слежу бессердечно, как он бредёт, низко опустив голову (ту часть его тела, облепленную снегом вперемешку с шапкой и песком, я имею ввиду), и оглядывается со вздохом у самой двери.
— Заходи, давай!,– неумолимо рычу я, и жду, пока зайдёт. А потом жду, пока его глаз перестанет глазеть в щель, и, потеряв всякую надежду, Данила отпустит наконец  дверь, и она стукнет магнитным замком…
Потому что я знаю – его мама, Наташка, с моим сыном поступила бы так же. Она тоже чудовище, как и я.

… Мои аргументы – “Ты уже большой!”, “Ты уже умеешь!” прекрасно работали, и мой сын бравировал этим, уверяя нас с женой, что он даже больше, чем мы предполагаем, пока сыну в школе не объяснили, что он ещё маленький.
Появились странные чужие реплики, которые настраивают меня на серьёзный лад.
Как-то он высказался, что ему всего семь лет, и, следовательно, от него нельзя требовать то-то, то-то и то-то… Не хотел убрать свою одежду, что ли? Я смеялся. Но смеялся не весело. Чувствовалась “работа” очередного детского специалиста, и эту дрянь из головы ребёнка мы выветривали потом очень долго.
Особую тему у нас вызвало навязанное кем-то убеждение что “не надо драться!” Кто-то вдолбил моему пацану-первокласснику, что “если тебя кто-то обижает, или ты видишь, как кого-то кто-то обижает (я цитирую) ни в коем случае не нужно ни чего предпринимать (изучали такое слово, смотри ты!), а надо пойти и всё рассказать учительнице.” Я обалдел в очередной раз. Плюс ко всему мой ребёнок вместе с этим принёс со школы бумажную иконку “Святомученницы Матроны Московской” и распечатку текста песни, начинающуюся словами “Святы боже! помилуй мя, раба тваво…” Песня была отксерена, и текст прописан по слогам, чтобы было удобно учить и петь по нотам с паузами. “Свя-ты бо-же!.. Поми-лу-уй мя…”
— Надо выучить на оценку!..
Я пошёл в школу…
У нас очень хорошая учительница попалась. Женщина терпеливая, приветливая и дети её любят. Это видно сразу. Труд педагога не лёгок. Попробуйте просто громко говорить в течении получаса. А она это делает изо дня в день!.. Я бы не смог, мне кажется.
…– Да это по пению учительница у них занимается…,– Светлана Николаевна чуть покраснела, улыбаясь,– Не знаю… Ни чего страшного, наверное… Для кругозора…
Я промолчал, но, уходя, сказал сухо:
— Мы не будем это учить. Пусть ставит двойку, если захочет.
Потом мне предстоял долгий и тягостный разговор с девятилетним сыном, почему он не будет учить эту песенку. Мне пришлось вкратце и доступно (для младших классов!) прочитать за вечер сыну курс лекций об основных конфессиональных догматах традиционных религий, об их отличиях, разногласиях и особенностях. Ребёнок был потрясён. Ближе к ночи я чуть не свихнулся.
Со “святомученниками” было особенно трудно, помню.
Недавно они учили про Княгиню Ольгу, остроумно отомстившую древлянам, и я погнул голову в двух местах, реабилитируя смятомученницу в глазах моего обалдевшего  сына. Поищите про эту святую Олю, тоже обалдеете…

… Примерно такая же реакция у меня и от современных фотографов.
Ребёнок еженедельно тащит “двести рублей на фотографию”, а потом я мрачно рассматриваю фото, зарекаясь впредь давать дитю деньги на это.
Не иначе, все фотографы РФ в одночасье вступили в гей-сообщество или были изнасилованы.
Казалось бы, что может быть приятнее и красивее, чем ваш здоровый, естественный (!) малыш?..
Нет, кто-то решил, что мой сын несовершенен, и его нужно преобразить то в поварёнка с испачканными мукой щёчками, озорно подмигивающего, то ещё в чего-то… Но ни это странно. Детей кто-то учит правильно улыбаться! На фото сын получился хмурым. Жена спрашивает:
— Чего ты такой тут?
— А у меня улыбаться не получается…
В ходе разговора выясняется, что чудо-фотограф пять минут бился, как рыба об лёд, пытаясь научить нашего ребёнка правильно улыбаться.
Мой сын при этом просто чуть растягивает губы, когда смешно, и слегка щурится. А это – не правильно! Правильно надо – растягивать открытый рот, стиснув зубки, и максимально вытаращить глаза. Потренируйтесь.
— По-американски!,– дядя десять раз показывал детям, как сейчас все улыбаются.
…Я как-то в интернете видел, помню. Женщина выставила коллективное фото из детского сада, где детки, поставленные в ряд, правильно улыбаются. Что-то потрясающее…
Меня передёрнуло от воспоминания, и я опять пошёл в школу, лелея мысль, что встречу этого фотографа прямо на рабочем месте… Не встретил.
— Да все сейчас так фотографируются!,– смеётся учительница. Я у неё в списке “безотказных” пап, и отношения портить со мною она не хочет, да и вообще, хорошая она женщина. Вижу, её это тоже коробит, но она уставшая, нас много, а она одна,– Чего вы?.. Подумаешь, фотография…
— Да, нет же!..,– когда я горячусь, я становлюсь красноречив, как Цицерон,– Не в фотографии дело, Светлана… Николаевна!.. Фотографию можно выбросить или порвать, если не нравится. Какой-то дурак учит моего ребёнка лицемерить! Что за рожи он заставляет их корчить? Как можно “научить” улыбаться?.. Где это чучело?.. Опять какой-нибудь… нетрадиционный?..
Женщина смеётся, любуясь моим бешенством, придерживает за рукав:
— Ушёл он давно… Успокойтесь вы.
— Голубой какой-нибудь?
— Ну… Не знаю…,– смеётся неопределённо, недосказанно.
… Что за мир? Какая к чёрту толерантность?.. От кого толерантность? Тут защищаться надо. Оборону держать.
— Вы извините,– остываю я ещё быстрее,– достало это всё уже… Шо за дурдом творится у нас?
— Я понимаю… У самой двое.
Начал вот писать, а как закончить не знаю. Да и не буду.