На станции Шалкар.

maloletnie-prestupniki-12Лет пятнадцать уже прошло. Или двадцать?..
Приехали как-то за мной неожиданно. Трое. Пригласили “в гости”. А время позднее. Посидели “на дорожку”, поужинали напоследок. Водку пили, казахского бесбармака целый казан съели. Нормальные пацаны. Анекдоты даже травили. Потом я поцеловал любимую и поехал. Прикрывая спортивной курткой наручники, с трудом залез в вагон и занял своё место у окна в плацкарте.
… Ехать полторы суток. И ближе к утру мы так накушались водки, что меня уже через раз забывали пристёгивать к столику и в туалет я ходил практически один. На кой хрен я тогда это сделал, до сих пор не пойму? Какой был смысл прыгать с поезда мордой в снег “в дупель” пьяному, в наручниках, в пяти километрах от станции, без копейки денег, в спортивном костюме? Дед на разъезде, увидев красное пятно на моём пузе, не обращая внимания на наручники, легко закинул меня на коня к внуку, и через двадцать минут моей первой и поэтому изнурительной скачки на лошади, окоченевшего совсем, меня грубо снимал какой-то мужик возле двухэтажного здания районной больницы посреди заснеженной степи. К своему удивлению никаких сознаний я не терял, всё слышал и понимал, и холод чувствовал даже желудком. Был бы трезвый – загнулся бы, ей-Богу…
… Даже на операционном столе я трясся от холода, лязгая зубами. Как они наручники сняли, интересно?.. Холод заглушал всё, даже ужасную боль в распоротом при падении животе. Боль спазмами выворачивала наизнанку и я, категорически презирающий употребление мата всуе, теперь злобно и всё громче матерился на чём свет стоит, пару раз уже даже искренне желая побыстрее сдохнуть. Меня резали, шили, чё-то чистили, кололи под ключицу, втыкали в меня катетеры. Перед этим насмешила молоденькая медсестра, когда после солидной дозы морфина для анестезии я спокойно ответил на её вопрос. Для несведущих поясню: анестезиолог, проверяя действует ли наркоз – смотрит в зрачок, спрашивает о чём-нибудь. Вокруг меня склонились две казашечки-красавицы молоденькие. Щебечут тихонько, готовят меня, ждут хирурга. Одна молчунья пухленькая. Другая хохотушка смешливая. Личико надо мной склонила, глазищи огромные, спрашивает с акцентом тихонько, чтобы подружку повеселить: “Ти меня хочете?”. Я слабо улыбаюсь, отвечаю: “Тебя одной мне будет мало.” Охренела, побледнела и больше не улыбалась. Хирург хмуро разрешил ввести третью дозу и мрачно проверял вены: Наркоман? Нет, вроди не наркоман… Наркоз не берёт…
… Заштопав, меня отвезли, наконец, в палату. Накрыли, наконец, одеялом. Полчаса я трясся, как отбойный молоток, пока отогрелся. Уснул, не знаю на сколько.
…Кроме меня в палате была очень полная женщина (!) лет пятидесяти, и пацан лет семи. У женщины было “что-то по-женски”, и её уже четвёртый раз “открывали”. Потом я узнал, что это значит – “открывать”; её разрезали, почистили, зашили, стало хуже, опять разрезали, почистили, стало хуже… и так четыре раза. Женщина тихо стонала и смотрела в потолок. У пацана (Алибек) было тоже плохо. Пьяный мотоциклист на полной скорости ударил его ручкой газа в висок. Пацану удалили кость черепа размером с сигаретную пачку, из комы он не выходил и возле него и днём и ночью сидела его мать, худющая казашка лет тридцати с потухшим взглядом. Все ждали, когда он помрёт. Только потом я понял, что эта палата (самая дальняя по коридору) была для тех, кто “уходит”…
… Через четыре дня я перепугал медсестру, вошедшую утром. До этого я больше часа боролся с тошнотворным головокружением и притяжением планеты Земля чтобы с колоссальным трудом встать, и теперь, держась за дужку кровати, с наслаждением смотрю в окно, в заснеженную степь. Темной полоской поезд вдали. Стоит или движется?.. Башка кружится, сосредоточить взгляд не могу.  Всё плывёт вбок и вниз. Медсестра Майра вытаращила глаза и, раскрыв прелестный ротик, подбежала ко мне:
— Нельзя! Нельзя! Вы что нарушаешь? Ложиться надо! Ложиться!.. Нельзя нарушаешь!.., — смешно хлопая меня, словно корову по спине, мягкими лапками, она заставила лечь обратно,– Всё расскажу! Всё-всё врач расскажу!

Господи, до чего же хорошенькие медсёстры в этой глухомани…
… Через неделю полная женщина перестала мычать в беспамятстве и, удивив всех, попросила кушать. На неё сбежался посмотреть весь медперсонал. Тут же прибежал её запыхавшийся муж, такой же толстый и смуглый. Притащил целый чемодан продуктов. В палате запахло жареным мясом, сурпой, апельсинами. Как ни пытался он меня угостить – есть я не мог, да и не хотел. В сутки в меня вливали через капельницу больше литра какой-то жёлтой жидкости, во рту у меня было солёно и от еды воротило, и хотелось курить. Худой по своей природе, я привык, что меня всё время хотят покормить.
… А когда через несколько дней медсестра пожаловалась врачу на Алибека, который прыгал на кровати (баловался!), старый доктор позвал меня в кабинет. Очень высокий, сухой, абсолютно седой. Смуглый. Лет под семьдесят… Может больше. Руки, как у сталевара. Хирург, ё-моё… Медсёстры его боятся, называют меж собой уважительно шёпотом “Тажимурат”. Пригласил присесть на кушетку, сел рядом, с минуту рассматривал в тишине в упор, а потом, поглаживая огромной сухой ладонью по моему костлявому плечу, заговорил баском:
— Ты, синок, ошень быстро выздоровишь. Ошень-ошень быстро, почему-то!.. Ты домой поедешь – иди мечеть. Твоя душа ошень светлый. Ты не должен был выжить. Ты сам выжил и Алибек вытащил за собой и женщина вытащил. С того света вытащил… Слышишь?..
Я сидел охреневший, подняв брови, не зная, как себя вести, глупо улыбаясь.
— Тебе муллой надо быть, — продолжал старик, — Не смейся. Обязательно иди мечеть. Или церковь иди. Кто ты там… Обязательно, слышишь?
… Через пару дней меня выписывали, и старый доктор самолично на своём “Москвиче” отвёз меня с операми на вокзал. Что-то горячо объяснял им по-казахски на перроне, размахивая руками. Потом, помогая залезть в вагон (долбаные наручники!), таращил мне глаза в лицо, и кричал дрожащим басом:
— Обязательно потом иди! Хорошо? Слышишь? Обязательно иди!.. потом!..

2 комментария

  1. Хороший рассказ! Жаль, что вернули чела в застенки, но может и там он хорошо повлияет на других, обиженных судьбой!

Оставить комментарий

Войти с помощью: 

Алик Гасанов

Чтобы объяснить, откуда я родом, обычно спрашиваю: фильм "Белое солнце пустыни" помните? Вот я именно из тех краёв. Родился и вырос я на берегу Каспия, в г. Актау (бывший Шевченко). Сочиняю редко, чаще пересказываю реальные истории. В своих повествованиях прежде всего я ценю уважительное отношение к читателю. Просто рассказываю историю, а о чём она - каждый поймёт по своему.

Вход

Войти с помощью: 

Сейчас на сайте

Никого нет on-line