images-4… Чё-то решил про тот случай написать. В декабре 2000-го года судьба-злодейка, потаскав меня-дурака по всей Рассее-матушке, ни с того ни с сего забросила зачем-то в Ленинград, где я умудрился промёрзнуть, как собака, и в жутко-простуженном настроении свалиться в Москву, на Казанский вокзал, по дороге домой.

Угрожающе трезвея, я с удивлением насчитал в карманах кучу денег, не найдя ни одной привычной потери или разрушения в себе, кроме изнуряющего кашля. Нет, популярности среди местной милиции я так и не утратил. Создатель “одарил” меня подозрительной чёрной небритостью, зеленью нахальных глаз, и меня всё время стабильно останавливают. Предлагают представиться, просят разрешения порыться в карманах. Представляюсь. Разрешаю. Роются. Удивляются недоверчиво: “Ты разве не нохча?” И вот сижу я перед самым финишем, короче, за два часа до поезда в вокзальной столовой. Кстати борщец там изумительный, граждане! Весьма рекомендую. (Это ни та столовая, что возле камеры хранения, а та, что напротив третьего зала, помните? Ну вот!..) Сижу, значит, допиваю свои “сто пятьдесят” с борщём и свежими овощами под “горчичку”. Любовно смотрю на румяную самсу на салфеточке, придётся в поезд её взять, объелся, газету надо найти, завернуть. Тут подруливает бабуля. Природный мой нюх собачий никогда не подводит меня. Бомжей, воров и ментов я чую раньше, чем вижу. Но эта бабуля какая-то странная. Попрошаек тут всегда пруд-пруди. А эта какая-то… особенная. Меховая дешёвая шубка чистенькая, хотя и задрипанная, молью истерзанная. В ушах у бабки серёжки пластмассовые с “микки-маусами”, мятые губки какой-то розовой хренью вымазаны. Ни какого запаха… Пакет в руке почти новый. Взгляд цепкий, но не наглый. На жалость не бьёт. Увидев, что я один, она тоскливо зыркнула в сторону охранника. Те свирепо гоняют тут попрошаек, как-то видел – через весь вокзал семенит еле живое, грязное существо, а за ним неспешно, след в след, идёт “сотрудник”, и через каждые пять шагов монотонно палкой по спине… Бабка встала метрах в пяти от меня, ждёт, когда я посмотрю на неё. Я не смотрю. Я ем. Я хочу есть, я замёрз, и я знаю, что дам  ей обязательно. Просто очень жрать охота. Не хочу аппетит портить. Борщ ароматный… С луком!.. Мамочка моя любимая!.. Жить хочется. Если есть где-то на земле рай – то там обязательно есть украинский борщ со сметаной!.. …Бабка ждёт, не уходит. Удивляюсь, чувствуя – бабка не воняет совершенно, да и трезвая, скорее всего. Исподлобья рассмотрел её внимательнее. Бабка, как бабка. Чистенькая. Смотрю в упор, рукой молча приглашаю – садитесь,  мол, пожалуйста. Та на секунду остолбенела. Оглянулась быстро опять на охранника, подошла, села на краешек стула напротив:
— Приятного аппетита вам, г-м…
— Спасибо, милая. Угощайтесь вот, пожалуйста,– чуток пододвигаю к ней самсу (с вечно голодной жадности моей я всё время лишнее беру, бродячие собаки меня обожают за это).
— Нет-нет, что вы?.. Я не для этого…,– тётка испуганно косится на охранника, громко сглатывая.
— Берите, бабуль. Берите-берите… Угощайтесь, пожалуйста. Я лишнее взял. Берите, говорю, остынет.., — пододвигаю ещё ближе. Рядом с самсой ставлю компот, кладу пару салфеток,– я не съем, ей-Богу… Всё равно оставлю тут.
Пять секунд уговариваю взглядом, “улыбаясь” небритой рожей. Она взяла обеими руками. Держит. Молчит. Вдруг судорожно вздыхает носом, тихо  и слезливо жалуется:
— Вот вы вроди бы и нормальный человек. А менты выгоняют сё-ремя… И палкой норовят пхнуть… А ночью знаете как холодно?..
Бабка отщипывает уголок самсы, аккуратно кладёт в абсолютно беззубый рот, говорит тихо, по-житейски:
— А мне ещё на лекарство надо, — отводит глаза на компот.
Только сейчас замечаю – что-то у неё не то с левым глазом. Бельмо, что-ли…
…– А лекарства дорогие. Принимала целый месяц. Не помогает…
— Чего “не помогает”?
— Лекарства…, — аж удивилась.
— Так зачем же принимали?
Оторопела, замерла с открытым ртом, подняла куцые бровки:
— Как “зачем”? Врач в приёмнике сказал мне – лечи глаз, ослепнешь, а я и так уже им не вижу ничего…
— Зачем же принимать, если не помогает?..
Задумалась, торопливо дожёвывая. Действительно: зачем? С интересом смотрит на меня. Я спрашиваю:
— Вы где живёте?
— Что?
— Дом ваш… где?
Дёргает нижней губой. В глазах слёзы. Ох уж эти женщины…
— Нету у меня дома. В тюрьме я сидела. В Риге. Освободилась полгода как. Долго сидела… Ни дома теперь нету, ни родных у меня. Кто куда делся?.. Не знаю…
Помолчала. Вытерла глаза крохотным платочком. Завернула самсу в салфетку, спрятала в карман, косясь на охранника, шепчет торопливо:
— Плохо мне здесь, милый. Ох, как плохо. Как собака живу я. Страшно. Иногда по два дня не ем вообще…
Говорю ни сразу. Не хочу обидеть старого человека:
— А где вам хорошо было?
— Как это?, — смешно наклоняет голову, морщит бровки.
— Ну, хорошо вам ведь было где-то?.. Когда-то… Тепло… Уютно… Было ведь?.. Где?..
Задумалась на секунду, поднимает бровки:
— Дык-э…, в тюрьме-то и было… И хорошо и тепло. И не били совсем… И поспать, и больница там…
Крутит на столе недопитый компот, улыбается себе задумчиво:
–… И покормят всегда, и спать всегда есть где… И подруги там мои… Остались…,– головой покачивает, вспоминая, смотрит в компот, поджав сухоньким кулачком дряблый подбородок.
— Так возвращайтесь…
— Куда?,– ещё больше поднимает брови, аж на спинку откинулась, готова засмеяться моей шутке.
Не смеюсь. Говорю медленно и мягко. Не хочу обидеть старого человека:
— Возвращайтесь туда, где вам будет хорошо.
Целую минуту бабуля таращится на меня, не понимая, смеяться или нет? Глаза её постепенно успокаиваются. Улыбка тает медленно, как мороженное. Женщина задумчиво смотрит мне в плечо, слабо улыбаясь чему-то своему…
… Я доел борщ. Тихо пожелал бабке всего хорошего, и, оставив перед ней на столе жменю мелочи, стал уходить:
— Пойду я, милая. Извините… Если чё…
— Иди, мой хороший. Прощай!.. Пусть тебя… Господь хранит,– бродяжка встала, порываясь обнять, но не посмела, и заговорила сбивчиво, торопливо и горячо:
— Ты хороший человек. Дай Бог тебе… Пусть Господь хранит тебя… И твоих родных. И родителей твоих… Всех пусть хранит. Всех-всех, кого ты любишь!… Прощай, милый мой!..
…На выходе к перрону я оглянулся. Бабка так и стояла возле стола, крестя меня в спину платочком, зажатом в кулачке.