Публикуется впервые!

oprecrasnayadama-1… В среду четвёртого ноября, после обеда, примерно в половину второго, врач колонии-поселения Омаргалиев Аманжол Кисметович бежал по асфальтовой дорожке, ведущей от дежурной части к котельной, пиная под зад и шлёпая руками по спине осужденного-поселенца Оптовкина Владимира Владиславовича.
— Убью я тебя, сволочь такая!. Убью!.., — кричал Аманжол Кисметович, растрёпанный и бледный, не в силах остановить приступ бешенства,– Убью, скотина!..
Осужденный Оптовкин бежал резво, виляя и маневрируя, тем не менее каждый третий пинок неминуемо достигал его куцего тощего зада.
Такое поведение врача было столь неожиданным и удивительным, что многие, кто наблюдал за этим, лишь замерли, потрясённые.

… Аманжол Кисметович, как и любой представитель его достойного профессии, среди зеков пользовался уважением. Немногословный, образованный, культурный человек. Знающий врач.
— Мазёвый лепила* у нас,– говорили зеки меж собой.
И действительно, другой врач и выслушать толком не успеет, а уже отмахивается, мол, иди уже. Таблетку сунет, и отворачивается. А этот и подробно объяснит, и посочувствует.
— По ушам не ездиет,– говорили зеки,– Всё по делу объяснит. Мазёвый чувак.
Убогая аптека в тюремной “больничке” Аманжолом Кисметовичем приведена в порядок. Лекарств не хватает, конечно. Да и лечить особо зеков не принято. Так только… По серьёзному чему-нибудь разве. А по пустякам не лезут. Сами лечутся. Да и не пойдёшь же к врачу с набитой рожей, или “подрезанным”. Сразу разборки начнутся, то да сё… Вот и приходят зеки только когда действительно прижмёт. Приходят получить лекарства, кому прописано. Или за советом.
…– Вот у меня, посмотрите, пожалуйста…,– очередной бедолага задирает рубаху,– фурункул, что ли?..
— Хм…,– врач заглядывает зеку подмышку, хмурится, аккуратно щупая,– Так больно?.. Угу… А так?..
Зек стонет и тоже кряхтит:
— Спать не могу, блин… И так повернусь, болит, и так…
— Хм… М-да… Фурункул…
Садится за стол, стягивая резиновые перчатки, швыряет в урну, пишет в медкнижке:
— Ты что ж не моешься, Савельев?..
— Гы…
— Такая санитария у вас в бараке… Не очень. А ты…,– глаза поднимает,– Чё ржёшь?.. Мыться надо. Ты человек, или кто?..
Савельев деликатно помалкивает, обнюхивая плечо:
— Ды вроди…
— Вот, смотри. Я тебе пропишу мазь… Будешь приходить через день.
— Угу.
…– Утром завтра прийдёшь, я ещё раз посмотрю. Может вскрыть прийдётся.
— Угу.
— Всё, иди.
Зек выходит, и врач тут же кидается следом, кричит строго в коридор:
— И не вздумай с запахом прийти!..
Несколько осужденных скалятся в коридоре, но врач суров:
— Прийдёшь с запахом алкоголя – закрою в ШИЗО!.. Понял?..
— Понял!..
— И помойся!.. А то, блин…
Вот такой вот врач. Хороший мужик. Прямой и честный. С таким не забалуешь.
… А Оптовкин зек неприятный. Скользкий мужичок. Ноет всё время, ноет… От работы не отказывается, но так размусолит пустячное поручение, что потом и не позовут его. “Подлый зек”. Есть такое понятие. И упрекнуть его не в чем, и хвалить такую скотину не за что.
…– Куда зека не целуй,– говаривал начальник режимного отдела, поднимая палец,– у него везде жопа.
И Оптовкин именно из таких. Пасётся всё время возле сильных семеек*, прислуживает, получая огрызки. Обозлённый на жизнь, подловатый и хитрый. Такие любят жаловаться, всё время требуют внимания, и всё время “болеют”. Целый год грязной тряпочкой у него палец перебинтован, кашель постоянный…
А Аманжол Кисметович, совершенно гражданский человек, не смотря на облачение в ментовский мундир, иерархию лагерную отвергает принципиально.
… — Ты тут пальцы мне не растопыривай,– как-то сурово он высказал одному из блатных авторитетов,– Для меня вы все одинаковые. Мне ни какой разницы нет, кого из вас лечить. Понял?.. Хоть тебя, хоть чушка* последнего. Понял?.. Ну, а если понял, то иди, и не дёргайся.
И слова его эти зеки пересказывали по всем углам, значительно переглядываясь.
И вот Оптовкин, прослышав о такй сердечности нового лепилы, зачастил на приёмы. Возле кабинета врача таких бездельников каждое утро целая делигация.
— Чего ты опять пришёл?,– отчитывает врач очередного симулянта,– Чего ты ходишь каждый день?.. Петренко!.. Чем я тебе ещё помочь могу?..
— Гражда…
— Я тебе обработал? Обработал. Чего ты опять?,– грубо поднимает забинтованную руку зека,– Зелёнкой обработал, почистил. Заживёт, если в грязь совать не будешь. Чё пришёл?
Зек заискивающе скалится, скорбно поглаживая больную руку.
— Сам распорол пальцы, а теперь чего хочешь?.. Иди.
— Уснуть не могу, басеке*… Димидрольчику бы…
— Я тебе дам, “димидрольчику”!.. Иди, говорю, отсюда…
Так и Оптовкин шастает через день. То живот у него крутит, то “чё-та режет вут тута…” Осмотрев внимательно, и ощупав зека, врач не нашёл, чем его успокоить, а Оптовкин настойчиво приходит, намекая на то, что его нужно положить в стационар.
— Вчера смарю – кровь идёт…
— Где кровь?
— На дальняк сходил* – смарю кровь…
— Хм… Кровь?,– врач хмурится,– Давно?
— Да уже пару раз было… И режет… сёремя…
— Хм…,– Аманжол полистал пухлую медкнижку,– язва, что ли…
Польщённый вниманием и сочувствием, Оптовкин медленно сгорбливается, и начинает чуть слышно постанывать.
… А вечером тюремный врач случайно проходит мимо курилки, и слышит как Оптовкин весело ржёт перед зеками, рассказывая мерзкий анекдот, совершено выпрямленный и бодрый:
— … и, короче, он такой её раком жарит, а она такая: “Вась… Тебе хорошо со мной?…” А он такой (тазом имитируя быстрый секс): “Ништяк, ништяк, братишка!”…
Зеки взрываются хохотом.
— “Ништяк, ништяк, братишка!”…,– всех перекрикивает Оптовкин, тоже смеясь до визга.
… Утром Аманжол Кисметович хмуро осматривает сгорбившегося перед смертью Оптовкина:
— Чё-то вчера ты весёлый был…
— Режет, басеке… И кровь опять…,– Оптовкин мастерски имитирует прирывистое дыхание.
Недовольно кряхтя, врач опять осматривает и слушает, щупает тощее пузо осужденного:
— А так больно?
— Ай…,– еле слышно стонет зек.
— Ну чё ты врёшь?.. Я же не дотронулся ещё…
— Эм-м…,– умирает Оптовкин.
…– Вот, выпей этот порошок, потом вечером зайди, я ещё дам.
Оптовки выпивает, пошатываясь одевается, и выходит, согнувшись дугой.
На следующее утро врач уже не церемонится:
— Ты чего врёшь-то?.. И отрядник* твой говорит, что ты как конь носишься… И сам я вижу…
— Кровь… басеке…
Аманжол Кисметович хмурится:
— Откуда я знаю, чё у тебя там?.. Кровь, не кровь… Я ж не видел… Нету у тебя ни чего, по-моему… Сходишь по-большому, покажи мне… Посмотрим, чего у тебя там…
— Хорошо… басеке… А “на больничку”?..
— Какую “больничку”?.. Не надо тебе… “Больничку”!.. Из-за всякой ерунды – “на больничку”?.. Иди, давай… Позовёшь…
И вот на следующий день подлый Оптовкин вот чего сделал. Он тщательно “сходил по-большому” на кусок картонки, внимательно изучил кучку, убедившись, что там чё-то краснеется, и понёс это показать врачу. Покумекав немного, что негоже картонку нести, как шампанское на подносе, для удобства картонку он сложил пополам, и кучка распределилась внутри равномерной густой лепёшкой…
… Аманжол Кисметович законно пил чай в своём кабинете после приёма десятка осужденных. Небрежно просматривая второй том “Справочника практической медицины”, доктор откусывал бутерброд с докторской колбасой, когда в кабинет виновато протиснулся Оптовкин:
— Можно?..
Подойдя к жующему врачу, зек развернул картонку, словно Буратино азбуку:
— Вот, видите?..
………………
… Так и не догнав Оптовкина, злой и красный Аманжол Кисметович, с отвращением выплёвывая изо рта остатки “докторской”, грозно возвращался к себе, раздувая ноздри и пугая встречных своим видом:
— Вот же сука какая!.. Вот же сука!..

——————
мазёвый лепила* — хороший врач.
семейка* — “семья”. Группа осужденных, проживающих вместе, делящих продукты.
чушок* — одна из самых низших каст осужденных.
басеке* — (каз.яз.) уважительное обращение к начальнику. Бастык – начальник.
на дальняк* — сходить в туалет “по большому”.
отрядник* — начальник отряда. Офицерская должность.