Мамульчик. - Алик Гасанов

Мамульчик.

marazem2_www-rai77-ruДа и писать-то особо не о чем…
История, каких тьма. Маринка с Лёхой поженились. Через год у них Леночка родилась. Чё тут рассказывать-то?.. Может кому и не интересно.
А Лёха свою новую ипостась в роли “зятька” принял взволнованно и стойко. Всё эти анекдоты про тёщ. Кого послушаешь, так тёща – это исчадие ада прямо какое-то…


… А Людмила Викторовна красивая женщина. Есть такая порода. Они и к восьмидесяти остаются женщинами, “бабкой” язык не повернётся назвать. И причёсочка у неё, и маникюрчик… Шляпки с пером не хватает!.. Летом она в бриджах, зимой в спортивном костюме на вате. И фигурку сохранила и приятность улыбки ей к лицу. И вот Лёха (зятёк новоиспечёный) стал присматриваться к тёще, и с удивлением в два дня понял, что врут люди. Ни все тёщи плохие. Есть исключения!.. Вон у Андрюхи тёща, например – тоже нормальный человек. Живут себе спокойно. Андрюха её даже “мамой” зовёт. И Людмила Викторовна – милая хлебосольная женщина. Ещё до свадьбы бывало с Маринкой в гости к ним зайдёшь – Людмила Викторовна щебечет, как синичка, всё с шуткой, всё с прибауткой. И добавку заставит съесть и прилечь-отдохнуть расположит. И смешно и приятно. Отказываться бесполезно, всё-равно по своему сделает, настоит. Полдня Лёха с Маринкой просидели дома, и завтракали и обедали. Собрались куда-то, одеваются, а она подскакивает неожиданно:
— А я вам сейчас блинчиков, Лёш?..
И бегом на кухню, и с кухни покрикивает:
— Мариночка!.. На минуточку задержитесь, зайка!.. Я быстренько!.. Лёша голодный совсем остался!..
— Да ма-а-ам!..,– Маринка, обуваясь в коридоре, надувает губки, смешно тараща красивые глазищи беззвучно смеющемуся Лёхе, — мы уходим уже!..
— Минуточку!.. Одну минуточку!.., — гремит сковородками Людмила Викторовна.
— Да мама!..,– обутая Марина капризно хмурится, смешно грозит Лёхе,– мы наелись!.. Опоздаем сейчас!..
— Всё, Мариш!.. Всё!.. Ещё пол минуточки!..,– щебечет мать с кухни и слышатся звуки миксера, разбивания яйца, ложку на пол уронили…
— Мама!..,– Маринка тщетно злится, шёпотом срываясь на Лёхе,– Ты чё ржёшь?.. Сейчас точно опоздаем!.. Скажи, что наелся!..
Лёха влюблённо смеётся, прижимая к себе брыкающуюся Маринку:
— Людмила Викторовна!.. Как-нибудь в другой раз!.. Спасибо, очень вкусно…
–… Бегу, Лёшенька!.. Бегу!..,– одновременно с ним кричит Людмила Викторовна.
И вот их уже потешно раздели и заставили вымыть руки, а блинчики не получились – тесто плохое вышло, и Людмила Викторовна просит Лёшу достать с антресоли грибочки и варенье в банках, а Маринка кричит: “Да мама!..”, а Лёха ржёт, как дурак, влюблённо глазея на обеих. И вместе с грибочками на Лёху падает огромный фотоальбом, и все пугаются и опять смеются, а потом целый час приходится смотреть фотографии, и Людмила Викторовна то прослезится, видя фото год назад умершей бабушки Тони, то неожиданно быстро перелистнёт страницу со смехом – “тут я плохо получилась!” И тут Людмила Викторовна испуганно спохватывается, что “они же опаздывают!”, и долго извиняется перед Лёхой, что он остался без блинчиков, и кричит извинения вслед уже в подъезде.
Короче, ни тёща, а кусок динамита, как сказал бы мой отец.
А Лёхе тёща очень нравилась. Как ни крути, а женщина она милая и приветливая. Немного взбалмошная, вечно куда-то торопится, но со стороны это выглядит забавно, и Лёха во что бы то ни стало решил быть хорошим и послушным зятем. Что и сделал.
А подвижный и деятельный характер Людмилы Викторовны похоже изнурял в первую очередь саму её. За столом сидят, культурно всё, а она тебя спросит, за тебя ответит, а потом долго объясняет, почему ты не прав. Лёха ржал. Это было смешно, что пару раз тёщу хотелось заграбастать, как маринку, потискать – потормошить. Но вместе с ростом пуза у Маринки, у тёщи росла потребность в воспитании Лёхи и это стало чуть раздражать. Абсолютно незнакомый для Лёхи статус всё время виноватого, постепенно надоел. И вот уже всё реже он смеётся над милыми замечаниями, и старается уйти от ответа, но и этим не отделаешься. Ответил – получи, потому что ты не прав. Промолчал – ещё хуже: тебе тут же объяснят, что ты обиделся (да-да! я вижу – ты обиделся!..) потому что был не прав в следующих ситуациях… И Лёха задирает брови, узнав, что он оказывается и в тот раз был тоже не прав, а и не заметил…
А самое неприятное, что Леха совершенно не желал пополнить армию “обиженных на тёщь”!.. Ведь правда же – да, это смешно, когда рассказывают о чопорной и вредной дуре, которая отравляет жизнь своими выкрутасами!.. А чем же ты отличаешься от неё, зятёк, если ты не можешь найти общий язык с женщиной, которая тебя в два раза старше? Если у тебя ума больше не хватило, кроме как на склоку и скандалы с ней… Чем ты-то лучше?..
… И Алексей каждый раз настойчиво призывал себя не распускать сопли. Ведь это же смешно! Он – здоровый и умный мужик, у которого вот-вот ребёнок будет (причём ребёнок желанный и потому уже любимый!), он – работяга и вообще человек в принципе адекватный и жизнерадостный, вдруг ни с того ни с сего пополняет ряды малоумных нытиков, которых хлебом не корми – дай поскулить, какая плохая тёща ему попалась! Нет, Лёха ни такой, и быть таким никогда не желает. И уступить он всегда может с лёгкостью – благо воспитан в нормальной семье, где легко и разумно принимают – это отец, это женщина, это старик. Чего ни так? Всё правильно. Субординация, так сказать… И Алексей всякий раз давал себе слово, что при разговорах с Людмилой Викторовной будет кроток, разумен и тактичен. Чего уж проще-то? И всё чаще и чаще он со вздохом понимал, что это ни так уж и просто. Происходило это совершенно неожиданно. Из любой, совершенно безобидной, казалось бы, мелочи у них неминуемо вырастал скандал с разбирательством, выяснением “кто виноват” и последующим “неразговариванием”. И Лёха мрачно отмечал, что, видимо, ни такой уж он и умный парень, если не может контролировать процесс общения с единственной тёщей. А самое отвратительное и обескураживающее было то, что Лёха действительно совершенно ни мог объяснить даже самому себе – чего он опять натворил-то? Вроди бы работает, не пьёт, в чужие дела не лезет…
Обычно разговорчивая и приветливая тёща, как оказалось, разговаривает практически только сама с собой. Ежесекундно поучая, давая советы, призывая при этом бога в свидетели, Людмила Викторовна источает массу липкой тягучей патоки, зорко следя, что бы её внимательно слушали, и горе тебе, дураку, если ты по глупости ввяжешься в диалог.
— Только добра!.. Только добра нужно желать друг-другу!,– как всегда неожиданно Людмила Викторовна начинает свой бесконечный монолог уставшим голоском,– И здоровья и мира желать нужно друг другу! Бог всё видит и всегда поможет!,– крестится она странным зигзагом – лоб, плечи, живот,– Только добра и здоровья!.. Чтобы все-все!.. Все-при-все были счастливы и здоровы!..
И Алексей разумно помалкивает, узнав недавно, что соседи Людмилу Викторовну побаиваются и недолюбливают, за спиной называя “истеричкой”, почему она и не здоровается ни с кем в доме.
— Вот пожелаешь кому-нибудь зла или неприятное слово какое скажешь если,– продолжает она, делая грустные брови,– И сразу же троекратно вернётся тебе зло!.. Истинный крест!.. Троекратно!..
А Лёха вспоминает, как во дворе недавно их встретила соседка с первого этажа:
— Здравствуйте!
И Лёха машинально здоровается, а Людмила Викторовна чуть кивает, ускорив шаг, и уже в лифте зло шепчет, поясняя:
— Наташка. Сучка с первого этажа… На дому у себя стрижёт за деньги. Думает, я не знаю. Весь дом к ней стричься ходит.
И дурак-Лёха из вежливости глупо улыбается, примирительно хмыкает:
— Да вам-то что с этого, Людмила Викторовна?.. Пусть стрижёт себе…
Людмила Викторовна бросает длинный взгляд на зятька:
— А мне и нет никакого дела!.. Мне то чего?.. Я в чужие дела не вмешиваюсь!.. Что мне теперь, целоваться что ли при встрече с ней?..
— Ну, да…,– неопределённо протягивает Лёха, думая про себя с досадой: “Тфу, блин!..”
… С Маринкой у Лёхи было всё просто и легко. Она – маленькая умничка, которую хочется слушаться, он – здоровенный добряк, обожающий свою ” билеменную козявку”.
— Ты когда-нибудь серьёзным бываешь, дурачина?,– Маринка уютно усаживается к Лёхе на колени и целует его в нос.
— А зачем?,– смеётся тот, легко обнимая жену, лаская, как ребёнка.
— Ой, дурачи-и-ина…,– смеётся Маринка.
… А тут началось… Как ни придёт Лёха домой – его ждёт бойкот. Чего дуется? Не понятно. И, главное, молчит, зараза. Поди сам догадайся – чего ты опять натворил?
Только спустя несколько лет всё объяснилось.
Они уже давно отдельно жили. С родителями от силы пару месяцев пожили и съехали. Леночка подрастала, и Людмила Викторовна теперь периодически “устраивала концерты” по телефону (Маринкино выражение).
— Нет, ты представь?,– сквозь рыдания, с красным носом и мокрым лицом, кричала Маринка мужу,– Что за человек такой?.. А?..
Обалдевший Лёха удивлённо мыл руки и пытался всё перевести в шутку, наперёд зная, “что опять стряслось”.
— Что за человек такой?!.,– зло плакала жена,– вечно позвонит, скандал на пустом месте устроит и трубку швыряет!.. Довольная. “Поговорила Марина с мамой”!..
— Чё стряслось-то у вас опять?..
И Маринка, зло шмыгая носом, чуть не кричит:
— Задолбала, ей-богу!..
— Не говори так про мать!,– тихо, но твёрдо молвит Лёха, хмурясь для порядка, — не хорошо так!..
— Да задолбала она!.. За! Дол! Ба!. Ла!!..,– рыдает та, и рассказывает очередной “концерт”.
А концерта-то особого и нет. И рассказывать не о чем!.. Действительно, из самой пустоты, из воздуха выдулся пузырь и лопнул, забрызгав всех липкой патокой.
Придерживаясь правил хорошего тона, Людмила Викторовна звонит стабильно два раза в день, спрашивает, кушала ли дочь, да как внучка, и потом даёт несколько советов и торопливо прощается, “Чтобы особо не тревожить”, передавая всем приветы и желая всем-привсем счастья…
Маринка – девочка хорошая, всегда терпеливо выслушивала мать, виновато улыбаясь и подмигивая Лёхе, ждущего ужин. Но всё чаще уже разговоры эти становились для Маринки в тягость. Одни и те же вопросы и причём ответов на них абсолютно не слушают:
— Ой, я вчера полдня в “Ленте” проторчала!.. Оторваться не возможно!.. Ха-ха-ха!..,– смеётся над собой Людмила Викторовна,– и то надо посмотреть, и это!.. Не-воз-можно, Марин!.. Невозможно!.. Шопоголик я прямо, ей-богу!!.. Кофточку себе присмотрела – прелесть кофточка!.. Жёлтая, с люриксом… А какой я гамак видела чудесный!.. Обзавидовалась прямо!.. А цена!.. Представляешь – тряпка метр на метр, а почти десять тысяч!.. Леночка-то не болеет?,– спрашивает она вдруг тревожно.
— Да она… не пра…,– не успевает ответить Маринка.
— Ой!.. А какой комод я в “Костораме” видела!!.. Прелесть, а ни комод!.. Вот представь: четыре секции, две средние дверцы стеклянные, непрозрачные, как я люблю, а столешница… знаешь, вот, помнишь, у нас гарнитур был, такой бежевенький?.. Помнишь, ещё у бабушки Тони (голос начинает дрожать и Людмила Викторовна сглатывает слёзы, дребезжа словами) Как там она моя роднулечка?.. Мамочка моя миленькая… В могилке одна… Одна-одинёшенька…
У Маринки краснеет нос и в глазах наливаются слёзы:
— Мам… Ну что ты, ей-богу… Изводишь себя так?.. Ну, не надо, мам?..,– тоже сглатывает, начиная шмыгать носом.
–… роднулечка моя милая…,– заливается слезами Людмила Викторовна, — и холодно ей там, и страшно совсем одной в могилочке…
Маринка долго смотрит в окно, слёзы текут по горячим сухим щекам. Лёха бесшумно уходит в ванную.
–… вот так и я помру скоро, и никто на могилку-то не придёт…,– подвывает Людмила Викторовна, и Маринка начинает закипать, ругая по-доброму, чуть не крича сквозь слёзы:
— Да что такое говоришь, мам!?.. Ну зачем ты…
–… и скорей бы уже отмучиться-то…
— Тфу!..,– Маринка швыряет трубку и ревёт в голос, закрывая лицо руками.
Лёха хмуро выходит из ванной, со смешком укоризненно ворчит, обнимая жену:
— Ну, молодцы-ы!.. “Поговорили!”.. Ну, какого чёрта тут у вас опять?..
— Что за человек?!..,– зло всхлипывает Маринка, отстраняясь. Слёзы горячие, солёные, обиды высказывает накопившиеся, — С ума она сошла, что ли?..
— Не говори так про мать…
— Да как “не говори”?!.. Как?!.. Задолбала!..
И Маринка рассказывает, что Людмила Викторовна в разговорах изнуряет её бесконечными обвинениями в Лёхин адрес. Теперь уже Лёха отстраняется, удивлённо задирая брови:
— Я думал – успокоилась… Мы ж и не общаемся, практически… “Здрасти – здрасти…” И всё… Чё опять ни так?..
И Маринка хмурится, перебивая:
— Да откуда я знаю, чё у неё опять ни так?.. Звонит мне и говорит – “скажи ему так и так!”…
— “Как”?,– смеётся заинтригованный Лёха.
— Да хрен её знает, “как”!.. Всякую чушь мелет и сама же обижается!.. Говорит – мы её дурой считаем!..
— Не говори так…
–… И вроди бы ни чего такого не говорит, а через пять минут уже ругаемся, как собаки!..
Звонит телефон и Маринка испуганно подпрыгивает, делает гримасы, испуганно жестикулируя, быстрым шёпотом кричит:
— Если это она – скажи, что меня нету!..
И убегает в другую комнату.
Сплюнув в сердцах, Лёха поднимает трубку:
— Да.
Помолчали. Положили.
И, казалось бы, как и любой конфликт – он имеет начало, основную программу и логическое окончание. Ан, нет!.. Ни конца, ни края, ни логики не видел Алексей, всё глубже погружаясь в непонимание: что делать-то? Как поступить?.. Ведь всё совершенно ясно и просто! Если у вас, к примеру, в семье что-то кого-то не устраивает и дебаты по этому поводу уже плавно переходили в стадии мордобоев с визгами – то уже, кажется, что конфликт обозначен на какой-то претензии и кое-кому уже пора делать выводы. И Алексей старательно искал выход, что бы сделать хоть какой вывод. И не находил его. Ужасным было поведение Маринки. Всегда ласковая, нежная и чистенькая в душе, Маринка вдруг проявила в себе неожиданные для Алексея качества. И если раньше между матерью и дочерью велись тайные переговоры, нацеленные против непосредственно Алексея, то теперь Алексею всё сложнее и сложнее в очередной раз удавалось усмирить разъярённую супругу. Мариночка – которую раньше можно было довести до слёз неосторожным грубым словом, превращалась в холодную и жестокую фурию, совершенно не жалеющую собственную мать. Нет, до драк, конечно не доходило, но бывало, Алексей с удивлением слушал, как она разговаривает по телефону. Сухо, холодно, с еле заметным презрением. “Да. Нет. Пока. Угу, пока, мамульчик.” А потом зло передразнивает мать:
–…”Что вы не приходите, Мариночка?”, говорит. Да как же к тебе прийти?.. Да и зачем? Ребёнка месяцами не видит! “Бабушка!”.. Какую-то хрень по телефону тарахтит, слушать противно. Я говорю у Леночки утренник в садике, а она мне про “классный чайник в “Ленте”…
Периодически Людмила Викторовна “забегала на минуточку”… Это были тягостные минуты. Запыхавшаяся, уставшая, полные сумки “гостинцев”, с порога она щебечет, что “буквально на минуточку!”, и не раздеваясь, прямо в коридоре полчаса может просидеть на пуфике в шапке и пальто, сняв один сапог “чтобы чуть-чуть нога успокоилась”. И первое время Лёха тщетно поругивался по-свойски:
— Заходите!.. Как хорошо, что забежали!.. У нас, как раз все дома!.. Заходите-заходите!.. Марин, чайник поставь!..
–Не-не-не-не-не-не!… Я на минуточку!.. Не-не-не-не!..,– Людмила Викторовна не даёт снять с себя пальто, с трудом переводя дух, потирая окоченевшие от десятка пакетов руки,– Вот, Марин, осторожно!.. Там банка с огурцами и свининки немножко я вам взяла!.. Хорошая свининка. А вот Леночке, посмотри, маечка. Посмотри – если мала, я поменяю, у меня чек сохранился!..
И посидев минуту, мучительно натягивает сапог на измученную ногу, отбиваясь от Маринки:
— Не-не-не, Марин!.. Пойду я!.. Ты что?.. Чё я буду тут рассиживаться?.. Побегу…
Когда тёща уходила, Лёха беззлобно ругал жену:
— Чё ты её отпустила?.. Ещё спрашиваешь: “Будешь чай?” Чё спрашиваешь-то?.. За шкирку её и на диван, вон… Пусть отдохнёт!.. Ленка, вон, проснулась, а бабушка смылась уже… Чё за фигня?.. В кои веки пришла!..
И Мариночка злилась на себя и следующий раз пыталась настойчивее затащить мать в квартиру и было ещё хуже:
— Не-не, Марин!.. Ты что?… (а Маринка строго брови сдвигает и воинственно забирает у матери пальто), — ну, ладно, на секундочку я только… Капельку посижу и побегу…
И не снимая шапки, с накинутым на плечи пальто, Людмила Викторовна садилась на краешек стула и Лёха молниеносно мазал бутерброды, наливал кофе, вытаскивал из холодильника мясной салат и, игнорируя “не-не-не…”, делал всем порции, и, показывая пример, весело ел сам. А Людмила Викторовна делала пару глоточков, отщипывала от хлеба крошку, а потом отрезала это место ножом, показывая Марине – “вот, почти не заметно!”, и Маринка начинала краснеть, а следующий раз Маринка уже просто молчала, наблюдая за этой комедией.
Лёха злился:
— Шо за дурдом у вас тут творится?..
А Маринка, уже не плачущая, тихо и зло раздувала ноздри, цедя сквозь зубы:
— Да дура она… Чё, не видишь?..
Лёха хмурился и получал очередное откровение.
Как-то Людмила Викторовна позвала Маринку с Леночкой “прогуляться по магазинам, посмотреть чё-нибудь”. Марина очень переживала разрыв с матерью и с готовностью согласилась, планируя в уме посещение детской кафешки.
— Представляешь… Ей ни в коем случае нельзя доверять ребёнка!,– зло и задумчиво щурится,– Ни в коем!..
Лёха, уже ни чему не удивляющийся, молча ждёт.
— Всю дорогу суёт, то шоколадку, то яблочко… И щебечет, щебечет… Кошмар какой-то…
— Ну, соскучилась, чё ты?..
— Нет, Лёш… Она опасная…
… Когда уже прогуливались по парку, возле дома, трёхлетняя Леночка подняла с тротуара прутик.
— Брось!.. Ты что?.. Брось сейчас же!..,– кинулась к ней бабушка.
А прутик удобный, толстенький, сухой.
— Брось!.. Он грязный!..
Мариночка молча улыбается, смотрит, как Людмила Викторовна “воюет” с внучкой. Лена прячет прутик за спину “у-у!”, не хочет отдать.
— Брось, я сказала!.. Фу, какой грязный!.. Фу, какой противный!..,– заливается смехом Людмила Викторовна, волчком крутясь вокруг девочки. Изловчилась, схватила прутик, тянет на себя. Лена нахмурила бровки, но улыбается, не отдаёт, крепко держит свой конец обеими ручками.
— Брось, говорю!,– весело кричит Людмила Викторовна и резким движением вырывает прутик, раздирая ребёнку ладони, ломает прутик пополам и закидывает его высоко в густую крону ёлки.
— Мам!.. Да зачем же ты?..,– перепуганная Маринка садится перед орущей от обиды и боли Леночки.
— Не послушная!.. Не хорошая девочка!..,– кукольным голосом строго грозит пальчиком бабушка,– Ай-я-яй!.. Как нехорошо бабушку не слушаться!.. Ай-я-яй!..
…– Представляешь?,– Маринка смотрит на Лёху снизу огромными глазами. Лёха косится на спящую в кроватке дочку, только сейчас заметив, что у неё ладошки в “зелёнке”…
… А Маринка совсем сбесилась. Лёха уже и не узнаёт её. Такая лапка, такая пипочка была, а сейчас посмотри – мегера злющая. Одни разговоры – про Людмилу Викторовну. Лёха уже и ворчать престал, смысла никакого. Как только Маринка мать не костерит:
— Нет, ты посмотри, что за человек такой!,– не в силах сдержаться, Маринка швыряет тарелку в раковину, — Слушай, она с ума меня сведёт!
Алексею уже не смешно. Он уже строго ругается:
— Чего ты прицепилась к ней?.. Больше поговорить не о чем?!..
А сам понимает, что кривит душой: только и думает с утра до вечера о Людмиле Викторовне!.. И ведь странное дело: проблемы-то особой нет – порядочная, положительная женщина. Ни пьёт, чистоплотная, живи и радуйся!.. А смотришь на неё и хмуришься.
— А ведь она всегда такой была…,– Маринка мрачно и зло размышляет, раздувая ноздри,– я ведь помню – всё детство она меня к деду с бабой спихивала…
Протирает тарелки Мариночка так, словно мстит кому-то:
— Сколько помню себя – всё детство я у бабы Тони… А один раз мы уроки учили…
Опять краснеет, останавливается, замирает…
… Классе в третьем Маринка была. Жили они на съёмной квартире. Лето, радио орёт что-то весёлое, Маринка уроки учит, а Людмила Викторовна полы моет. И надо ж такому случиться – по жаре она, как правило, совсем голая по квартире шастала. В одних трусах, а то и вообще – полотенцем обернувшись. И вот Маринка уроки учит, а молодая Людмила тридцати лет нагнулась пополам, нижним бюстом своим перед Маринкиным носом, и под столом что-то намывает. Маринка примолкла, впервые в жизни так близко перед собой увидев женские подробности. А Людмила выпрямляется, красная от натуги, замечает дочкину неловкость и бьёт её по щеке:
— Ах, ты ж дрянь какая!.. Ты куда это смотришь?!..,– и ещё пару раз наотмашь,– Ты куда это смотришь, мерзавка!?..
…– Знаешь, как мне обидно было?,– Маринка так бледно и жалостно собирает брови в “домик”, что Лёха и не думает улыбнуться,– Я ведь любила её… Я и не думала подсматривать… Мне было-то лет десять…
И Маринка вздыхает зло и вспоминает всё новые обиды:
— Приведёт меня к бабушке, говорит: “я сейчас в магазин схожу. Чего тебе купить?” Я как дура радуюсь, говорю – мороженное принеси, мам! А она говорит – хорошо. А у самой билет и чемодан собран… А я сижу у окошка и жду… А она уже в поезде… То в Ялту уедет… То ещё куда…
… Лёха понимает, что Маринке надо выговориться, что в обиду он её ни даст. А так же понимает, что надо что-то делать… Ведь – мать. И никуда не денешься. И вздыхает, вспоминая, как Маринка недавно болела и Людмила Викторовна “взяла всё в свои руки”…
… Дома тягостно. Когда болеет кто, всегда невесело. И Лёха тихонько входит после работы, а его не встречают, и Лёха знает, что Маринка лежит четвёртый день с температурой – мастит, грудь простудила. А тёща бегает с кухни на кухню, то воду несёт, то полотенце мокрое. Лечит. Зная потрясающее количество способов лечения мастита, Людмила Викторовна взялась за все их сразу. Маринке для начала обложили опухшую и раскалённую воспалением грудь капустными листами, туго перетянув её простынёю, чтобы “сжечь молоко”. Сверху этого на грудь наложили ткань, обильно пропитанную Маринкиной мочой (верное средство – Людмила Викторовна где-то вычитала), и каждые полчаса орущую от боли Маринку растирают скипидаром и дают выпить отвар жженой газеты, отчего Маринка рыгает и желтеет. Лёха в эти дела не лезет, совершенно не соображая в маститах, да и лезть бесполезно. Мечущаяся из кухни на кухню, бледная от горя Людмила Викторовна на осторожные вопросы сначала просто не отвечает, а потом гневно кричит что-то невнятное и нецензурное. Лёхины идиотские потуги на тему “может “Скорую” надо?…”, Людмила Викторовна встречает резкими визгливыми восклицаниями “да какая там, бля*ь, ещё “Скорая”?… Ты издеваешься, что ли?!! Смешно тебе, да?!”.. Через двое суток, когда Маринка уже бредила и температура зашла за 42 градуса, Лёха, словно под гипнозом позвонил по “02”, и Маринку срочно забрали, а приехавший врач зло шипел, хлопая дверью:
— Вы тут совсем дебилы, что ли?.. Вы до чего девчонку довели?.. Убить её хотите?..
И Маринке резали обе груди и через неделю она вернулась домой, постаревшая лет на десять, а Людмила Викторовна рыдала над её кроватью, заламывая руки, невольно выкрикивая, что бы Алексею слышно было с кухни:
— Если нет любви – так и не жалей!.. Брось его к чёртовой матери!.. И с ребёнком тебя прокормлю!.. Найдёшь ещё нормального мужика!..
А Маринка смотрела на неё с ужасом.
… И Лёха, упрямый, как стадо бизонов, часто качал головой, погружаясь в раздумья. Привыкший мотивировать при решении проблемы, он знал, что любая задача решаема, если тщательно всё взвесить и хорошенько обдумать. А тут каждый его довод неминуемо разбивался об очередную чертовщину, что и вслух произнести противно. И в который раз уже он ругал себя, что, мол, ёлки-палки, что за проблема вообще?.. Глупая несчастная женщина, многие годы живёт без мужа, да и ни такая уж она и плохая: посмотри – и разумно рассуждает, и алкоголь на дух не переносит, приходит всё время с кучей продуктов и говорит всё так правильно… В чём проблема-то?.. Тёща, как тёща… А Маринка всё глубже замыкается, стала злой, мстительной. И вообще, Алексей хмуро отмечает в последнее время, что таких “порядков” у себя дома он и не планировал!.. Всё замешано на кривлянии, на вечном подтексте. И за собой он замечает новые мерзкие привычки… В дверь постучат, и они с Маринкой на цыпочках бегают, палец к губам прикладывают, ругаясь шопотом. Ей-богу, дурдом какой-то!.. Врать заставляет его по телефону: “Скажи, что меня нету!”..
Неприятный осадок остался после дня рождения тёщи. Особые планы имели на этот юбилей и Лёха и Маринка. Алексей собрался решительно поставить все точки над “и”, во что бы то ни стало и на любых условиях примириться с Людмилой Викторовной, понять, наконец, что же требуется от него, да и Маринке надоело уже ругаться с матерью и так хорошо и волнительно она говорила в тот день первый тост:
— Милая моя мамочка!.. От всей души поздравляю тебя с днём рождения!.. Будь всегда здоровой и живи долго!.. И прости меня, дурную твою дочь (голос задрожал, и слёзы брызнули, но Марина продолжила твёрдо, с трудом удерживая дыхание), за то что ругаюсь с тобой… Прости, моя хорошая!.. Совсем я обнаглела уже… Знай, мамульчик – я тебя очень-очень люблю!.. Очень-очень!.. Прости меня, любимая мамочка!.. Дай бог тебе здоровья и долгих лет жизни!..
Не ожидавший такого тоста, Алексей захлопал в ладоши и все даже встали, взволнованные дрожащим Маринкиным голосом, закряхтели смущённо, зачокались бокалами.
Людмила Викторовна расцеловалась с дочерью во всеобщей суете, стараясь не пачкать её помадой:
— Спасибо, моя хорошая!.. Спасибо, роднулечка моя!.. Хоть и понимаю, что не от души ты говоришь, а всё-равно приятно.
Во всеобщей сумятице кто-то смеялся, кто-то гремел посудой, и слова эти улетели в потолок. А через несколько минут Лёха украдкой подсмотрел, как Маринка незаметно ушла на кухню и, скрестив руки, смотрит в окно, на падающий за окном снег. А Людмила Викторовна, суетясь перед гостями, “случайно” заметила её и теперь обнимает её сзади за плечи, успокаивая, тихо подзадоривая, словно ребёнка:
— Ну ты что?.. Обиделась, что ли?.. Ну что ты, зайка?.. Ну, перестань!..
А Маринка каменеет, бледнея, не даёт разжать скрещенные руки, еле слышно цедя сквозь белые губы:
— Уходи, мам… Уходи…
— Ну, что ты как маленькая?.. На правду не нужно обижаться!..
… Вот и теперь, присев на краешек Маринкиной кровати, она так же щебечет ласково и горестно:
— Кровиночка моя… Роднулечка моя!.. Да как же ты так?..
Медленно и скорбно наклоняется она над дочерью и целует в щёку, стараясь не пачкать помадой, а Маринка вытягивается струной, максимально отворачивая лицо, не мигая смотрит в одну точку, задержав дыхание.
–… Доченька моя… Роднулечка ты моя… Да как же так всё получилось-то?…,– всхлипывает Людмила Викторовна, комкая в ладони мокрый платочек, гладит Маринку по голове, по плечику, убаюкивает и успокаивает,– Ты не плачь, моя хорошая, не плачь!.. Бог терпел и нам велел!..
Маринка, не поворачиваясь, цокает языком, говорит твёрдо, со вздохом:
— Да не плачу я, мам!.. Чё мне плакать-то?.. Ты…
— Не плачь, моя горемычная… Не убивайся так, лапушка моя… Видно на роду у нас с тобой так написано…
— Да мама!.., — Маринка с трудом сдерживается, плечом отталкивая руку Людмилы Викторовны, — ну чего ты опять?..
— Не плачь, моя хорошая…
— Да кто плачет, господи ты мой?!.. Мам!.. Ну чего ты опять себя накручиваешь?..
Всё это время Лёха сидит на кухне, в тишине слушая причитания, и теперь он решительно входит в комнату, нахлобучив на рожу весёлое выражение, говорит мягко, но уверенно:
— Людмила Викторовна!.. Ну что вы, правда, так убиваетесь?.. Ни чего страш…
— Никогда!!..,– неожиданно резко кричит Людмила Викторовна, вскакивая,– Никогда я тебе этого не прощу!.. Подлец!.. Ох и подлец!..
Леночка в кроватке проснулась и заплакала, Лёха бледнеет, машинально поднимая руки перед грудью, потому что Людмила Викторовна, красная и растрёпанная от гнева, извиваясь от крика, машет перед его лицом руками, брызгая слюной и слезами:
— Никогда я тебе этого не прощу!.. Будь ты проклят!.. Подлец!.. До чего дочку мою довёл!.. Будь ты проклят!..
Пробежав мимо остолбеневшего зятя, Людмила Викторовна хватает внучку на руки и начинает неистово качать ребёнка. Леночка начинает орать громче.
— Будь ты проклят, подлец!..
Совершенно обалдевший Лёха разводит руками, ни чего не понимая:
— Люд.. ми…
— Будь ты проклят!.. Сволочь!..,– Людмила Викторовна кричит так громко, что давится своим же криком и закашливается. Прыгая на месте с ребёнком в руках, она торопливо целует внучку несколько раз, ускоряя темп:
— Не плачь, моя роднулечка!.. Не плачь!.. Ай-люли!.. Где бутылочка, Марин?.. Сволочь какая… Ты смотри, сволочь какая…
Маринка с трудом встаёт, сгорбившись, не сводя глаз с ребёнка, подходит, качаясь:
— Дай, мам.. Дай…, — говорит осторожно, просительно.
Людмила Викторовна отдаёт истошно орущую малышку, не переставая злобно кричать на Лёху:
— Ох и подлец!.. Ох и сволочь же!..
Лёха задыхается от удивления и опять уходит на кухню, откуда слышит:
— Ни ты первая, Мариша, ни ты последняя!.. Разводись к чёртовой матери, и весь мой тебе материнский сказ!.. Ты смотри, какая сволочь-то!.. Ай-ляли-ай-люли!.. Ай-ляли-ай-люли!..
… Через час Людмила Викторовна ушла. Леночка уснула и Маринка тихо пришла на кухню, держась за стеночку. Потрясённый Лёха, совершенно потеряв прежнюю решительность, тихо оправдывается, виновато шепчет:
— Да чего я натворил-то?.. Марин?..
А больная Маринка, мучительно глотая воду, облизывает горячие шершавые губы, говорит спокойно:
— Да ни чё ты не натворил… Она и отцу так кричала всё-время…
И Лёха смотрит, как жена с трудом поворачивается и уходит по коридору, с трудом сохраняя равновесие…
За месяц до родов, почему-то вспоминает Алексей, тёща решительно заявила:
— Внучку я назову Виолой!..
Лёха не показал, что удивился, деликатно спросил:
— У вас из родственников кого-то Виолой зовут?..
Тёща посмотрела строго:
— Нет. А что?.. Просто красивое имя. Не нравится, что ли?..
— Да нравится… Почему же?.. Но…,– оправдывался Лёха и не находил слов.
А потом Лёха мягко улыбался и объяснял целую неделю, что “Леной” звали его любимую бабушку и всё-такое, и что он не против, если ребёнка назовут именем какой-нибудь Маринкиной бабушки…
А Людмила Викторовна уходила от разговора, поджимала губы и смотрела странно, что и не понять было: обиделась она, что ли?..

… — Нет, Марин… Это же что-то… Удивительное…
Пока дочка спит, Лёха с Маринкой прикрыли дверь на кухне, чай пьют, сплетничают. Заговорщики хреновы!.. Перебивая друг друга, супруги занимаются самым мерзким делом, которое придумало человечество – обсуждают-судят родителей!.. Оба понимают, что дело это гадкое и Бог накажет их за это, обязательно накажет, а чай прихлёбывают, друг-другу поддакивают, гадости злорадные говорят про пожилую женщину. Свиньи, а ни дети!.. И Лёха узнаёт от жены кучу новых подробностей, не успевая удивляться:
— Сюда переехали, мне лет пятнадцать было, — Маринке сегодня получше, сидит злая, но ест с аппетитом,– представляешь, мама от отца втихаря все деньги от проданной квартиры разделила на четыре части… Мы тогда комнату снимали… Так она одну часть положила в “Хапёр-инвест” (Лёха беззвучно ахнул и замер с кружкой в руке),– Вторую часть в “МММ” (Лёха замотал головой – “не может быть!”, а Маринка, не сбавляя темпа, злорадно продолжает),– Третью часть в “Торговый дом Селенга”… Представляешь?..
Короче говоря, деньги от проданной квартиры Людмила Викторовна выбросила на ветер и Маринкин отец ещё долгие годы по науськиванию жены ходил по судам, шумел в толпах-пикетах таких же как и он дураков.
— Домой отец приходит с квадратными глазами, весь чёрный… Работы нет… Денег нет… А она давай пилить его, проклинать…
Отец ушёл от них за год до Маринкиной с Лёхой свадьбы. Тестя Лёха видел только на фотографиях. Невысокий, смуглый, улыбка добрая. И Лёха, уверенный, что уже ни чем его не удивишь, опять задирает брови, замирая от неожиданных подробностей:
— Сколько помню себя – отец всё время: “Люсь, да ладно тебе!.. Люсь!..”, а она ему матом в ответ кричит… А тут я сижу – слушаю, а он не знает, куда деваться от моих глаз…
Лёха длинно вздыхает от такой свалившейся напасти, головой качает:
— Надо чё-то делать, Мариш… Не может же так всё время продолжаться…
А Маринка зло хмурится и добивает:
— Ничего ты не сделаешь – это человек такой. Она и бабу Тоню в гроб загнала…
И Лёха полночи ворочается, вспоминая, как Людмила Викторовна, румяная с мороза, улыбается на пороге, вся в снежинках и уличной свежести:
— А я мимо прохожу, думаю – забегу на секундочку!.. Вот, Мариночка, возьми, тут пицца и яблочки!.. Не-не-не-не!.. Я на секундочку!.. Не-не-не-не!.. Побегу!.. Не-не!.. А Леночка как?..
Лёха голопом бежит в детскую комнату, тащит дочку на руках:
— А вот бабушка пришла!..
— Да ты моя рыбонька!..,– Людмила Викторовна бросает сумки, апельсины катятся по полу,– Да ты моя роднулечка!.. Иди к бабушке!.. Ой, как я соскучилась!..
Леночка выставляет вперёд ручки, не даёт прижать себя. Людмила Викторовна настойчиво борет сопротивление, с силой обнимает, счастливо заливаясь:
— Ой, ты ж моё золотце!.. Ах, ты ж моя сладенькая!.. Соскучилась по бабушке?.. Соскучилась?.. Скажи – соскучилась?..
Все замирают, ждут ответа.
— Скажи – соскучилась по бабушке?
Леночка смотрит в пол:
— Нет.
Людмила Викторовна потешно “пугается”, заливаясь смехом:
— Как “нет”?.. Не соскучилась по бабушке, что ли?.. Рыбонька моя?.. Не соскучилась?..
Лёха неловко переминается с ноги на ногу:
— Да она ещё не проснулась..
— Не соскучилась, говоришь?., — перебивает бабушка, — Леночка?.. Не соскучилась, скажи?..
Людмила Викторовна, светясь улыбкой приближает лицо к Леночке, не отстаёт:
— Соскучилась или нет, скажи моя хорошая?..
Опять неловкая пауза и ребёнок краснеет, ещё ниже опуская голову и плечи:
— Нет…
— Ах, ты ж какая хулиганочка!.., — заливается смехом бабушка, распрямляясь, смотрит на Лёху и Маринку,– Ах, ведь какая проказница!.. Ха-ха-ха!.. “Не соскучилась по бабушке”, говорит!.. Ха-ха-ха!..
Людмила Викторовна пританцовывает, смеётся, в шутку грозит пальчиком:
— Вот какая Леночка у нас нехорошая!.. Не любит бабушку!.. Ой, сейчас заплачет бабушка!.. Ой, сейчас заплачет и уйдёт бабушка, раз её Леночка не любит!..
Лёха с Маринкой тихо смеются, подыгрывая, не зная, куда девать глаза. А Людмила Викторовна не успокаивается, заливается колокольчиком, и на неё невозможно смотреть. Присев на корточки, она опять прижимает упирающуюся внучку к себе, целует звонко в обе щёки:
— Мму!.. Ммму!.. Ой какая нехорошая у нас Леночка!.. Уйдёт сейчас бабушка!.. Ох, уйдёт и больше не придёт!.. Хочешь, что бы бабушка ушла?.. Хочешь?.. Ха-ха-ха!.. Скажи – хочешь, чтобы ушла бабушка?..
После звенящей секундной паузы, ребёнок еле слышно, но упрямо говорит:
— Уходи…
— Ай, какая нехорошая Леночка!.. Ай, как обижает бабушку!,– резко распрямляется Людмила Викторовна и смеётся озорно и заразительно, а в глазах…
И потом они долго прощаются и Людмила Викторовна взволнованно объясняет, что надо всем-привсем только счастья и добра желать, а Маринка, словно во сне, кивает бумажной улыбкой, и Лёха вздыхает и после ухода бабушки в коридоре долго горит свет, но никто его не выключает: Маринка стоит у окна на кухне, а Лёха стоит сзади в метре от жены, всё ещё улыбаясь с задранными на лоб бровями…
Упрямый Лёха. Как осёл. Чего доказать хочет – не понятно. Сколько раз уже они с Маринкой, насплетничавшись, как две старухи, решительно машут рукой: “Всё!.. Хватит об этом!.. Сколько можно-то?.. Бр-р, как неприятно!..”, а всё равно всякий раз возвращаются к одной и той же теме… Наваждение какое-то!.. Поговорить больше не о чем!.. Погружённые в свои мысли, делают вид, что, мол “как на работе, Лёш?”, и через пять минут опять про Людмилу Викторовну!.. И ведь не смешно уже совсем!.. Лёха говорит:
— Слушай, это уже просто дурдом какой-то… (слово “дурдом” теперь у него всё время на языке!) Не могу успокоиться и всё!.. Вроди и забуду на минуту, а телефон зазвонит и я машинально представляю, как буду кривляться сейчас перед… ней.
А Людмила Викторовна непредсказуема до того, что держит в постоянном напряжении. После тех проклятий через пару часов уже звонит, как ни в чём не бывало:
— Приветик!.. Как вы там?.. Чё трубку не берёте?
— Здр… Как “не берём”?.. Берём!.. Здравствуйте… Ещё раз. Вы изви…
— А я звоню, слышу – опять трубку не берут!.. Ха-ха-ха!.. Ну-у, думаю, всё!.. Теперь вообще перестанут с матерью общаться!..
— Да нет, вы что?.. Мы…
— А это – грех, на мать обижаться, Лёша!.. Любая мать тебе это скажет. Мать от сердца говорит. Всё от сердца!.. Так что и не вздумайте обиду держать какую…
Выждав паузу, Лёха поддакивает:
— Да-да, конечно!.. Я же понима…
— Мариночка как там?.. Спит?..
Лёха смотрит, как жена испуганно машет руками, хмурится и кивает:
— Да… Уснула… Ей врач ещё пропис…
— Ну и пусть поспит, лапушка моя!.. Пусть поспит… Умаялась за день-то, небось. Пусть поспит. Может успокоится хоть немного!.. Совсем у неё нервы расшатались после свадьбы-то… Смотрю на неё и не узнаю прямо… Совсем изменилась кровинушка моя… Пустырник ей попить надо. Пустырник заваривайте и пусть пьёт, нервы полечит… А то совсем уже на мать кидается (голос начинает дребезжать) Совсем уже с ума сошла, деточка моя ненаглядная!.. Роднулечка моя горемычная…
Лёха надувает щёки, выпучивая глаза, длинно выпускает воздух из лёгких, прикрыв ладонью трубку. Марина, увидев это, презрительно скалится, жестом спрашивает: “Опять?”
Лёха прижимает ладонь ко лбу, беззвучно кивая: “Угу!”…
— И ведь что я такого сделала-то?,– причитает в трубку Людмила Викторовна,– чем прогневила Господа?.. За что мне такие страдания на старости лет-то?.. За что?!.
Лёха, скосив в кучку вытаращенные глаза, опять натужно выпускает выдох, качая головой.
— В чём провинилась я перед Христом-Господом?..,– плачет Людмила Викторовна и у Лёхи вдруг закрадывается совершенно нелепая догадка.
Изумившись невольной фантазией, он даже поднял указательный палец Маринке: “Тихо!”, и прислушался внимательно… Ну, да!.. Совершенно отчётливо стало слышно, что Людмила Викторовна, плача в трубку, прикрывает её ладонью!.. Лёха обалдел на секунду и послал недоумённый взгляд Маринке. Тёща давно уже живёт одна. Гостей дома не терпит, с соседями дружбы не водит. Зачем она трубку прикрывает ладонью?..
–… Видно на роду мне написано принять долю свою такую проклятую…,– всхлипывает Людмила Викторовна и вдруг совершенно спокойным голосом говорит кому-то в сторону,– Кафель не пачкайте, пожалуйста!.. Нет, вы пачкаете!.. Пачкаете вы!.. Что я, не вижу, что ли?..
И Лёха рядом слышит бубнящий оправдывающийся голос мужика, а Людмила Викторовна строго добавляет:
— Одно лечите, другое калечите!.. Так и я могу кран крутить!.. Осторожнее, пожалуйста!..
“У неё сантехник работает!”,– осенило Лёху.
А Людмила Викторовна опять заёрзала трубкой, настроилась:
–… Видно так и плакать мне теперь, пока не помру…
… Через полчаса потрясённый Леха на кухне пересказывал слово в слово разговор, восхищённо тараща глаза:
— Нет, ты представляешь!?..
Маринка злорадно щурится:
— Я же говорила тебе – это бесполезно всё… Бес-по-лезно!.. Она всегда такая. В школу придёт и больным голосом клянчит у учительницы: “Вы уж поставьте Мариночке пятёрочку за четверть, пожалуйста, Христом-богом прошу вас… Всю зиму она проболела у меня… Всю зиму…” А я не знаю, куда от стыда деваться. А учительница потом смотрит на меня, как на дуру: “Когда это ты болела, Марин?.. Вроди бы ни одного урока у тебя за зиму не пропущено… Что-то я не помню…” Стыдобища, ужас…
Лёха хохотал с удовольствием, откидываясь на спинку стула, не переставая удивляться, а Маринка кулачком грозит:
— Тише ты!.. Лену разбудишь, дурак!..,– и прикрыв беззвучно дверь, продолжает,– А потом дома меня дождётся и материт училку на чём свет стоит…
— Обалдеть…,– ничего уже, кроме восторга, у Лёхи на лице не было,– обалдеть можно… И чё делать-то?.. Она же!.. Обалде-еть…
И вот уже Лёха поражается сам себе, наблюдая как-бы со стороны за своими мыслями и выводами, и если раньше, бывало, он раздражённо гнал от себя такие подленькие и трусливые фантазии, то теперь он удивляется сам себе, замечая, что так же, как и Маринка, стал совсем другим, открывает в себе новые и непривычные качества. В который раз уже, засыпая и просыпаясь с тёщей перед глазами, Алексей решительно выдыхает в голове: “Всё!.. Какого чёрта?.. Завтра же скажу: “Так, мол, и так, Людмила Викторовна!.. Вы чего такой хренью занимаетесь?..” И Алексей видел застывшую в испуге тёщу и продолжал с каменным лицом, но мягко, по-доброму: “Я очень настойчиво вынужден вас попросить…”, и дальше формировал длинную и правильную речь, объясняя, что, мол, “вы всегда были и будете для нас родным человеком,.. и, мол, мы очень любим вас… и переживаем…”, и варианты этой речи оттачивались, и становились всё лучше, и единственное затруднение, как правило, появлялось после слов “тем не менее…” В который раз на этом месте Лёха спотыкался, каждый раз предлагая и отвергая самому себе варианты.
“Людмила Викторовна!,– мысленно Лёха мягко положил руку тёще на плечо, но плечико мгновенно одёргивалось, и Лёха терпеливо корректировал: “Нет, она сидит, чай пьёт, а я напротив сажусь… И говорю…”
И Лёха “садился напротив”, заботливо пододвигая к Людмиле Викторовне вазочку с яблочным вареньем:
— Вот… Попробуйте, пожалуйста. Ваше любимое.
И клал перед тёщей чистенькую ложечку на кружевную салфеточку…
Лёха тут же понимал, что он лебезит, и беззвучно и зло смеялся, косясь на спящую рядом Маринку, отгоняя дурацкую фантазию. И с этим же злым смехом злорадно говорил сам себе:
“… Да хрен тебе по всей роже!.. “Салфеточку!”.. Она же непредсказуемая… Ты её ни только чай пить, а и за стол не усадишь!..”
И в голове тихонько пропело “не-не-не-не-не!…”
“Откуда мне эта поганая интонация знакома?..,” — мрачно вздыхает Лёха, злясь на себя за то, что не может сосредоточиться и вспоминает, как больная Маринка вытягивалась в струну, отворачиваясь в постели, а Людмила Викторовна шептала сквозь слёзы на всю квартиру:
— А я по тебе свечечку в церкви поставила, роднулечка моя горемычная…
“Это она сначала в церковь заехала, а потом в “Ленту” чайничек смотреть ходила… Или наоборот… Сначала чайничек…”
И Лёха опять наливается необъяснимой и тягучей злостью, и злится уже на эту злость свою.
Какого чёрта?.. Ёлки-моталки?.. Как-то ведь надо же это решать?.. Можно, к примеру, запросто встряхнуть за шиворот, слегка, конечно, мол – “да пей же ты уже этот долбаный чай!..”. Лёха машинально добавил и тут же испуганно убрал “сука такая”.
“Да, именно так!.. С порога ей в лобешник – кончайте вы уже эту комедию ломать!.. Нет, ни так… Людмила Викторовна!.. Хватит вам уже и себе и… и нам нервы портить!.. Чего вы в самом деле!..” И точно так же, как она обнимается с упирающейся Леночкой, содрать с неё пальто, затащить в квартиру: “Пока не пообедаете с нами – никуда не отпущу! Понятно?..” Этот вариант Лёхе так понравился, что он в сердцах добавил с искренней улыбкой: “А не будете слушаться – ещё и по шее получите!”.. И все смеются, и Людмила Викторовна улыбается, краснея, покорно снимает пальто, и Ленка из комнаты бежит к ней…
Тут же откуда-то сбоку громкий и игривый голос плаксиво пропел:
— На како-эм месте у вас секс?.. На како-эм?.. Ну-ка, рассказывайте-э нашей невести-э!.. Всё рассказывайти-э!..
И всплыло почему-то лицо Ларисы Гузеевой:
— А Розке лишь бы про секс!..
И хохот в зале…
Тфу!.. Лёха отогнал идиотскую картинку. Вот откуда эта интонация!.. Так и свихнуться можно, ей-Богу!.. Завтра же!.. Как прийдет – завтра же с порога – в лобешник!..
… И воскресное завтра разлилось утренним перезвоном. Святой праздник открывает любые двери, любые чёрствые сердца. Не успев толком войти, румяная Людмила Викторовна, счастливая и весёлая, с порога кричит озорно:
— Исус-Христосе-э!.. Исус-Христосе-э!..,– и троекратно смачно целует воздух возле Маринкиных ушей: “м-му!, м-му!..”, и потом спохватывается, заливаясь смехом,– Тфу, блин!.. Болтаю чёрти-что!.. Христос-Воскреси-э!.. Христос-Воскреси-э!..
И Лёха, улыбаясь со сна, даёт себя расцеловать, наблюдая, как Людмила Викторовна одновременно вытирает Маринке испачканную помадой щёку – “Испачкала?.. Нет?.. Не испачкала? А я испугалась – думала, испачкала!..”
А Лёха глаз не сводит, наблюдая с изумлением. Он давно уже понял, что он просто восхищён этой блестящей игрой. И действительно – игра блестящая. Людмила Викторовна, мгновенно реагирующая, всё слышащая, всегда готовая к атаке, одновременно проигрывает десяток ролей. Ни чего не упустит, ни чего не оставит без внимания. Попробуй сладить с такой!..
И Лёха уже с пониманием смотрит на жену, которая, словно под гипнозом, не сводит глаз с матери. Людмила Викторовна заливается – и Маринка сдержанно, но приятно улыбнётся. Тут же тёща вдруг разразится слезами – и Лёха с Маринкой понимающе качают головами, горестно переглядываясь. Невозможно взгляда оторвать. Невольно оба они играют по этим правилам. Ухо держать надо востро!.. Как и всегда, Людмила Викторовна продолжает свой поучительный и весёлый монолог, успевая при этом и совет дать, и беспокойно о здоровье спросить, и всплакнуть ни с того, ни с сего. Причём тематика рождается сама собой, по ходу повествования:
— А я прохожу случайно – дай, думаю, заскочу на секундочку к внучечке!,– щебечет Людмила Викторовна, выкладывая на стол яблоки, апельсины, аппетитный кусок копчёной курицы в пакетике, штук десять шоколадок разного калибра,– Думаю, не выгонит же внучечка бабушку на улицу… Ха-ха-ха!.. А где Леночка-то? (быстро, в сторону Маринки).
— Играет там в комна…
— А я смотрю, что ж не зайти к внучечке-то!.. Раз уж сама внучечка к бабушке не хочет в гости ходить, думаю, а схожу-ка я сама к внучечке…,– продолжает Людмила Викторовна, выкладывая огромный кулёк конфет, несколько консервов.
Лёха наблюдает с немым восторгом, не мигая.
Людмила Викторовна достаёт двухлитровую банку домашней сметаны, опять привычно бросает в сторону:
— В холодильник поставь,– и тут же перестраивает голос,– Не любит, видно, бабушку внучечка…
Готовый зааплодировать, Лёха боится спугнуть мгновения искусной игры. Более закалённая Маринка тихо ругает:
— Да, мам!.. Ты зачем столько тяжести-то таскаешь?.. У нас всего полно!.. Ты…
— Не любит, видно, внучечка бабушку…, — одновременно с ней поёт Людмила Викторовна, задумчиво вытаскивая из сумки кофе, чай, колбасу…
… И отношения с Маринкой перешли у Лёхи на новый какой-то, незнакомый уровень. Нет, он так же любит её, и может быть даже сильнее. Даже скорее всего, что ещё сильнее. А практически весь их досуг, как и весь воздух в квартире пропитан немыми вопросами, недосказанностью и каким-то постоянным и тягостным впечатлением. Будто только что фильм посмотрели с нелепой концовкой, и теперь переваривают недоумённо: “Как же так?” И Лёха вздыхает, видя, что Маринка уже не спорит с матерью и не стыдится её даже. А всякий раз цепенеет, застывая и прислушиваясь, улыбаясь мучительно и виновато.
А честный и добрый Лёха упрямо продолжает разговор, заводя самого себя в тупик своими же размышлениями:
— Чего она хочет?.. Убей – не пойму… Ведь сама же себя до истерики доводит… Говорит – “не ходите в гости!”, а как тут прийти, когда она с порога… начинает…
И Лёха мрачнеет, вспоминая эти мучительные посиделки у тёщи, как она мечется по квартире, щебеча и изнуряя себя:
— Садитесь!.. Садитесь, Мариночка!.. Я мигом!.. Я быстренько!..
И бежит на кухню и кричит оттуда, гремя чем-то:
— А я думаю – надо будет в магазин с утра сходить, не ровен час Леночка к бабушке придёт, а у бабушки дома шаром покати!..
И она прибегает обратно с испачканными мукой руками “мм-у!, мм-у!.. роднулечки вы мои!..”, и бежит на балкон:
— Я быстренько!.. Сейчас я вам хоть грибочков-то!..
И Маринка, раздевая Леночку, кричит из коридора:
— Ни чего не надо!.. Мамуль!.. Успокойся ты!.. Мы не голодные!.. Куда ты спешишь так?!..
— Бегу, Мариночка!.. Бегу, моя хорошая!..,– бежит с балкона Людмила Викторовна,– Вот, я хоть вареньица вам!.. Держи!..,– суёт она банку Лёхе, и тот стоит с одним ботинком в одной руке, а с банкой в другой, — Вот ведь я дура какая, ещё думаю: “Не дай Бог детки придут, а у меня и угостить-то их не чем!” В кое-то время детки пришли…,– опять прибегает, суёт Леночке полные ладони шоколадных конфет,– Держи, моё солнышко!.. Кушай, моя хорошая!..
— Мам!,– смеётся Маринка,– дай мы хоть разденемся-то!.. Ну чего ты?..
Леночка опять смотрит в пол, прячет руки за спину. Маринка поджимает губы, легонько шлёпает дочку по спине:
— А ты чего опять?..
— Держи, моя хорошая, угощайся, лапушка моя ненаглядная, — щебечет торопливо Людмила Викторовна, рассовывая конфеты Леночке по карманам. Конфеты все не помещаются и она суёт их Маринке,– Держи, Мариночка!.. Кушайте, мои роднулечки!..,– и опять бежит на кухню, но замечает, что Лёха сел на диван с пультом в руке, бежит к Лёхе, — Включай, Лёша!.. Включай, если хочешь!.. Вот тут надо нажать,– забирает пульт, нажимает кнопки,– где тебе хочется, какие ты каналы смотришь?
Задерживаясь на каждом канале по секунде, она кричит всем одновременно и по-очереди:
— В кои-то веки детки заглянули!.. Ой, молодцы мои!.. Раздевайся, Леночка!.. Я вам сейчас блинчиков!.. Раздевайся, моя хорошая!.. Где тебе, Лёша?..
— Да вот тут оставьте, сейчас новос…
— Смотри, Лёшенька!.. Смотри, где тебе нравится,– переключает дальше и дальше Людмила Викторовна, и видит, что Маринка раздела, наконец, Леночку, и бежит к ним с пультом в руке,– Заходите, мои хорошие, заходите!..
Потрясённый Лёха видит на экране крупным планом Розу Сябитову, которая под аплодисменты зала плаксиво и весело капризничает:
— Да, мы такие-э-э… А вы как думали-э-э?.. Такие мы-э…! Мы любим подарки-э-э!..
Лёха аж озирается по сторонам… Мистика какая-то!..
А Людмила Викторовна уже кричит на кухне:
— Кушай, Леночка, кушай, моя сладенькая!..
А Маринка сдержанно вздыхает, от Леночки не отходя ни на шаг:
— Мам, да она не будет сейчас кушать… Подожди… Не будет она… Видишь – она не хочет…
И Людмила Викторовна, заливаясь смехом, пробегает мимо Лёхи, на секунду останавливаясь:
— Что ты смотришь там, Лёш?.. А!.. Ха-хах!.. На этих сучек?.. А мне тоже нравится!..
И бежит на балкон за очередной банкой. Видя, что пульт оставлен на подоконнике, Лёха переключает на “Новости”, делает по-тише и кладёт пульт рядом.
— Давай, Лёш, стол выдвинем!..,–подбегает Людмила Викторовна,– а то, что ж мы на кухне-то сидеть будем?.. В кои-века детки пришли, а я их на кухне буду держать!..
И уже ни Маринка Лёху, а он наоборот успокаивает тайком на кухне жену:
— Да ладно тебе!.. Пусть набегается… Покушаем, успокоимся… Чё ты?..
— Да она не слушает!.. Я ей – “мы не голодные”, а она мне пряник в рот суёт!..
Но и выдвинутый стол и угощение не успокаивают Людмилу Викторовну и она мечется, как курица на пожаре:
— Кушайте-кушайте, Мариночка!..,– ставит общее блюдо с салатом впритык к краю, Маринка испуганно подхватывает, — Вот и грибочков попробуйте, я вам с собой потом положу!..,– убирает блюдо, подставляет грибы.
— Мам… Да ты сама-то кушай. Успокойся, ради бога!.. Я поем. Что я, маленькая, что ли?.. Мам!..,–улыбается Маринка, — садись вот сама ближе, чего ты так с краешку притулилась?.. Места-то хватает…
Лёха вскакивает, пытаясь усадить Людмилу Викторовну в свободное кресло, а она:
— Не-не-не-не!.. Ты что?.. Мне так удобно!.. Я так люблю!.. Не-не-не!..
И испуганно сидит на углу, на краешке табуретки, горестно оглядывая ломящийся от еды стол, причитая:
— Да что ж это за дура я такая?.. В кои-веки детки пришли, а и угостить-то не чем!.. Ох, и дура-дура я!..
И что-бы сгладить неловкую паузу, совершенно сытый Лёха ест весело и с аппетитом:
— Ох, а вот эту штукенцию я обожаю!..,– поддевает вилкой солёную, крашенную свеклой капусту,– Отлично вы капусту солите, Людмила Викторовна!.. Отлично!..
И капуста действительно хороша!. Хрустит, сочная, вкусная!.. Эх!.. Песня, а не капуста!..
— О-о-ой!..,– Людмила Викторовна смущённо улыбается исподлобья и моргает шесть раз в секунду,– Врешь ты всё!.. Я же вижу, что врёшь!.. “Вкусная”… Да какая она “вкусная”?.. Врёт и не краснее-ет-э… “Вкусная-э-э!”
Лёха давится, закашливается и выбегает в коридор, откуда слышит:
— Кушай, Леночка!.. Кушай, моя роднулечка!..
— Мам!.. Ну чего ты к ней в тарелку…
— Мм-у!.. Мм-у!..

Плачь, читатель мой терпеливый!.. Плачь, проклинай меня, рви волосы!.. Ибо грешен и слаб я, и беззащитен перед правдою… Не уберёг я покой твой!.. На истину позарился, польстился…
И вот уже удивиться, казалось бы, не чему. Чем тут ещё удивить тебя?.. Что ещё выдумать?.. Как обмануть тебя, порадовать?.. А как было, так и напишу. Кричи, ругай меня теперь… Не умею обманывать…
А Маринка всё чаще пугала Алексея. И, бывало, загнётся ни с того, ни с сего, мучительно живот прижимая рукой, да и вообще – странная стала какая-то… Лёха подлетает к ней – “Марин, ты чё?”, а она зло оскалится, хмурится, словно её за недостойным чем-то застукали… И разговоры странные ведёт. Лёха с утра на кухне чай пьёт перед работой, бесшумно газету перелистывает, а тут Маринка в одной комбинашке на кухню влетает, на шее виснет, губы мокрые, холодные, быстро-быстро Лёху целует, в глаза заглядывает, чуть не плачет, умоляет: “Не ходи сегодня на работу… Останься дома…” А Лёха смеётся: “Тебе приснилось что-то, что ли?..” А Маринка смотрит так, что в дрожь бросает, и Лёха хмурится и шутить не получается, и с трудом пальцы Маринкины на шее он разлепляет… И Маринка подурнела совсем. Жёлтая стала, муть в глазах. В дверь позвонят, а она вздрагивает, уши ладонями закрывает: “не открывай!.. не открывай!..”…
Лёха злился и ругал жену. Грозил побить:
— Сдурела ты, что ли?.. Ребёнка пугаешь!..
А Маринка совсем очумела. Сидит напротив Леночки, нечёсанная, немытая, в упор смотрит, как дочка кашу кушает. Не моргнёт, не пошевелится. Леночка с рёвом бежит к отцу: “Мама стлашная!..”, а Маринка не шелохнётся. Сидит, улыбается, глаз не сводит с одной точки. Лёха орал, тормошил жену:
— Ты чего, Марин?..
По щекам бил несколько раз, а она хохочет, вываливаясь, словно кукла тряпичная из Лёхиных рук, на пол падает и лежит неподвижно, зыркает с пола весело и хохочет зловеще… Леха кинулся к телефону и взял “отгулы”, позвонил тёще, и случилось то, что должно было случиться. Заслышав щебетание Людмилы Викторовны, Маринка села на корточки в углу комнаты и, зажимая руками уши, истошно кричала что-то невнятное и рвала волосы. Людмила Викторовна с визгом кинулась к дочери, но та стала голосить так истошно и страшно, что Лёха оттащил брыкающуюся тёщу за талию и запер в ванной, после чего вызвал “Скорую”.
Утром Лёху вызвали в больницу и сказали, что ночью Маринка умерла.
Врач, костлявый мужик с воспалёнными глазами, хмуро буркнул, что перед смертью Маринка почти час бесновалась в кровати, в кровь царапая лицо и судорожно выкрикивая кому-то: “Отойди от меня!”…
… Словно во сне пролетели несколько дней и всё крутилось перед Лёхой, как в кино, и он еле замечал, где явь, а где сон. И тёща у ямы на кладбище судорожно кричала в небо: “Пр-роклинаю тебя!.. Сдохни, подлец!..” И на поминках, непонятным образом организованных чин – по чину, ни чего не евший Лёха вдруг сильно захмелел и засмеялся сам себе, не веря в происходящее, и тёща с визгом подлетела к нему, вцепилась в волосы и опять что-то кричала, и её тащили люди, а Лёха ни чего не чувствовал… А потом был суд, и только на суде Лёха понял, что Людмила Викторовна хочет лишить его прав на Леночку, настаивая, что она является единственным опекуном, и Лёха постепенно трезвел и в перерыве слушания дела, совершенно не соображая уже, подошёл к тёще на ватных ногах и, легко повалив её на пол, стал душить, и его били по спине палками, и кто-то душил сзади за шею, оттаскивая. А потом Лёху загнули дугой, выворачивая руки, и кто-то тянул за волосы, запрокидывая голову и Лёху бегом вели в коридор, но он успел заметить, как всё это время рыдающая Людмила Викторовна, украдкой показала ему язык и в одно мгновение в улыбнувшемся взгляде её Лёха отчётливо прочитал: “Чё? Съел?!”..
… Я часто их вижу в парке. Леночке уже лет десять. Людмила Викторовна неспешно проходит с послушной внучкой под руку вдоль аллеи. Скорбно, еле заметно кивает на приветствие. Внучку она называет “Сир-ротка моя” и гладит по голове, печально вздыхая. За Лёху не слышно ни чего.

Снилось вчера.
— И ведь соврёт и не покраснеет, свинтус!..,– Людмила Викторовна усмехается, головой покачивая,– Где ж ты успел поесть-то?.. Ну-ка.. давай… наяривай!..,– подкладывая варёной картошки в Лёхину тарелку, она подпевает,– “… а-ну, давай-давай, наяривай,… гитара семиструнная…”
Лёха в который раз мотает головой, не в силах уже смеяться, вздыхает обречённо, по пузу себя хлопает, любовно подмигивая Леночке, старательно обгладывающей куриную ножку:
— С ума с вами сойдёшь, Людмила Викторовна!.. Лопну же!..
— Давай-давай!..,– смеётся Маринка, украдкой поглядывая на мать, улыбаясь во всю рожицу, — мне худой мужик не нужен!..
— Конечно “не нужен”!.. Кому же тут худой мужик нужен?.. Один у нас мужик!. Нам худой… Не нужен!..,– весело подхватывает тёща, и изловчившись, подбрасывает Лёхе зелени.
— Да, лопну же, Мань!…,–Лёха поворачивается к жене, растягивает лицо в небритой улыбке.
— А вчера “Пусть говорят” не смотрели?,– Людмила Викторовна заканчивает с Лёхиной тарелкой, меняя тему, хитро подкидывая туда ещё и котлетку и пару маленьких солёных помидорчиков,– Я как глянула… Боже мой!… Боже мой!… Да чего ж людям надо-то ещё?.. Марин!?.. (краснеет, сжимая брови, сглатывает накатившую слезу)… Ты представляешь (шмыгает носом): Семь лет!.. Семь лет!!!.. мать своего сына искала!… Семь лет!… Мань…
Людмила выскакивает из-за стола, намереваясь убежать на кухню, что бы не увидели, как она плачет.
— Мам!..,– Маринка встаёт, идёт следом, оборачиваясь на мужа.
Лёха поджимает губы, улыбаясь: “Иди-иди!..”
Когда жена уходит, он вздыхает : “ну… женщины!..”, наливает себе в рюмку, наклоняется к дочери:
— А чего ты без хлеба кушаешь, Кукусик?.. Смотри, какой хлебушек хороший…
Леночка, измазанная куриным жиром, глодает хрящик, делово осматривая тарелку, соображая, взять ещё кусок или нет:
— А чё баба плакает?..
— Надо говорить – “пла-чет”…, — Лёха гладит дочку по головке, улыбаясь нежно. А с кухни еле слышно:
–… Семь лет, Мань!… Семь лет!..
— Ну… Не надо, мам… Не надо, родная моя…

4 комментария

Оставить комментарий

Войти с помощью: 

Алик Гасанов

Чтобы объяснить, откуда я родом, обычно спрашиваю: фильм "Белое солнце пустыни" помните? Вот я именно из тех краёв. Родился и вырос я на берегу Каспия, в г. Актау (бывший Шевченко). Сочиняю редко, чаще пересказываю реальные истории. В своих повествованиях прежде всего я ценю уважительное отношение к читателю. Просто рассказываю историю, а о чём она - каждый поймёт по своему.

Вход

Войти с помощью: 

Сейчас на сайте

Никого нет on-line