77981-7f4a9-37469557-m750x740…Назад шли хмурые. Руки в карманах, в зубах папиросы. Идут быстрым шагом, перепрыгивая редкие кустики посреди просёлочной тропки. Солнце уже высоко, но утренний туман залил всё жёлтым паром, и небо белое, матовое, и тихо вокруг так, что даже собаки деревенские не брешут, потому что странно всё в такие минуты: за два метра не видно ни черта, хотя и светлынь на улице…

— Ох, Лёха-Лёха…,– в который раз задумчиво вздыхает щуплый Петрович, еле поспевая сзади за огромным Алексеем Щербаком – местным колхозным богатырём, который всё никак не отличится в деревне по причине своей телячьей доброты, что расстраивает Петровича. Вроди и росту у Лёхи хватает, и кулаки, что чайники, и от коллектива не отстаёт – не разу не отнекался от того, что бы «посидеть по нормальному». А всё Лёха никак «не берёт масть». И Петрович, с первых же дней, как Лёха вернулся с армии, возлагал на габариты Алексея большие надежды, предвкушая тот день, когда пройдут они так вот сурово по деревне с Лёхой, руки в карманах, и сзади старухи будут шушукаться со страхом: «Лянь-ко, идут… Вчерась опять измордовали кого-то…». А главное, Петрович мстительно рисовал этот день именно на улице Якубина, где в 206-м доме проживает давняя, но неблагодарная зазноба Петровича – красавица доярка  Зойка. Петрович любил просматривать в голове варианты этого дня.
Можно, например, «стряхнуть» кого-нибудь принародно… “Стряхнуть” у нас называлось набить кому-нибудь морду. За дело, или так… для профилактики. Да, скорее всего оно самое и то! Надо хорошенько кого-инть… При всех. Только не так, как местная шпана; со скандалом и групповыми мордобоями. Петровичу уже под сорок, и ему хочется солидности. Можно, например, «стряхнуть» почтальона Немкина… Петрович тут же автоматически проиграл в голове ролик:
«… — Слышь… Как тебя?..,– спешащий по делам Петрович вежливо и солидно останавливается, ласково наблюдая, как Немкин на своём лисапеде приближается по узкому тротуару возле Зойкиного дома. Чтобы не загораживать тротуар, Петрович скупым жестом приглашает Немкина в сторонку, даже и не подозревая, конечно же, что за заборчиком, прячась за густой вишней, перепуганная красивая Зойка, замерла, прижимая к горячей груди тазик со стиранным бельём.
Немкин на голову выше Петровича и пошире в плечах, но это ерунда. Привычно зыркнув по сторонам, Петрович скручивает у почтальона на кадыке куртку, и прижимает его к забору:
— Ты чё там с-сыка про меня свистел…» (вдруг неприятно очнувшись, Петрович нахмурился, торопливо соображая, где же мог про него “свистеть” Немкин, и неожиданно найдя отличный вариант, с удовольствием продолжил просмотр) «… на почте?.. А?..»
Петрович аж разулыбался, краснея, представив себя, лютого и страшного, держащего Немкина за горло:
« — А Немкин такой, порх-порх…»,– представив, как почтальон глупо пытается вырваться из железной хватки, Петрович аж останавливается, чтобы перевести дух…
«… А Зойка, такая, белая от ужаса, онемела за забором… И, забыв оправить кофточку на груди, кИдается к Петровичу с мольбой:
— Максим Петрович!.. Максаим Петрович!.. Прошу вас, не надо!.. Не бейте его!..
И повисает бездыханной лебедью на железном плече Петровича…
И великодушный Петрович с сожалением отпускает мраморного от страха Немкина, совершенно игнорируя Зойку. И втыкает в почтальона короткий взгляд, и солидно уходит, еле заметно покачивая головой, эффектно закуривая на ходу:
—  Ладно… Живи пока… Кому скажешь… Ну… Ты знаешь меня.»
… Ещё раз с удовольствием прокрутив ролик, Петрович остановился на Зойкиной кофточке, и вставил художественный штрих:
«…– Не надо! Максим Петрович! Прошу вас!,– шепчет возле щеки Петровича пунцовыми губами умирающая от страха Зойка, повиснув у него на шее, и её влажные локоны плавно покачиваются над ароматной грудью в такт дыхания,– Я очень… Очень вас прошу… Максим…, — умоляет Зойка, закатывая глаза…
А Петрович двумя пальцами мягко снимает с себя её руку, чуть презрительно усмехаясь, коротким взглядом показывая на грудь: прикройся, мол, бесстыжая… И Зойка густо краснеет, и двумя руками хватает свою грудь, и смешно убегает, бросив в Петровича быстрый молящий взгляд своими огромными красивыми глазами, и на этот её взгляд Петрович опять же безразлично усмехнётся. И солидно и не спеша уходит.»
… Закрыв занавес, взмокший Петрович мысленно улыбается, словно выполнил работу, но ревниво возвращается, и как истинный художник, бросает ещё один маленький штришок:
«… В спину уходящего Петровича (руки в карманах, папироска в зубах) пришедший в чувство Немкин тоже бросает торопливо и с мольбою, протянув просяще руку:
— Макс, да не было же ни чего! Макс!..
И Петрович, не оглядываясь и не сбивая темпа, отгоняет невидимую муху, жестом показывая: я всё сказал, короче…
И Немкин долго смотрит ему вслед, надеясь, что тот повернётся, и Петрович поворачивается, без интереса улыбаясь: «Ла-дно… Живи.» А задумчивая Зойка, прикусив сложенный калачиком пальчик, загрустила под вишней, и по всему видно, что  в голове у неё только одно слово: Макс…»
Уф… Петрович аж вспотел, прорабатывая детали. И ведь совершенно возможно, что именно так и будет. И будет он в своей деревне, наконец-то «Максом», а ни «Говнюком», вследствие незавидной фамилии Гумнюк… Как только не пытался Максим Петрович её изменить. И ударение менял,  и букву… Ни чего не выходит. И, главное, что особо расстраивало Петровича – «Говнюком» его называли беззлобно, по привычке.
И ещё этот Алексей… Почти месяц Петрович обхаживал Алексея, прочно и солидно окрестив его «Лёхой», в душе надеясь, что скоро они будут «Макс и Лёха». Словно два ковбоя… Охотники за черепами… И вот регулярно угощая Лёху, Петрович вёл с ним солидные беседы, аккуратно подводя к теме, что давно надо уже «кое-кого стряхнуть»:
— Сынок Марфин чё-то борзеет не по масти…
Кого именно они с Лёхой «стряхнут» первого, было не важно. Главное – прогреметь на деревне, и прибрать огромного Лёху к рукам, пока он-чудик того гляди не умотал куда-нибудь на ферму механизатором.
… И вот случай представился неожиданно. Через улицу к старой Нине Ивановне приехали погостить «городские»… Петрович аж взволновался. Такой случай упускать было нельзя. Во-первых, битьё «городских» издревле на селе считается святым обрядом, и особо тут никто не взъерепенится. Во-вторых, как правило, «городские» долго не задерживаются, и Петрович уже сладко прорабатывал в голове вставку двух-трёх дополнительных штрихов к предстоящему шуму в деревне:
«…– Где этот?.. Как его?.. Городской-то?… Живой он там хоть?… Не сильно его Макс прошлый раз-то?
— Да уехали, уехали от греха подальше… Увезли его, говорят… Еле ноги унёс… Вовремя свалил-то городской… Макс шуток не прощает…»
И Петрович сурово сдвигал брови, всякий раз представляя себя в роли ужасного и великого Макса.
А план был прост. Традиционно неведомо кем спокон веку установлено, что городские, приехав в деревню, соблюдают определённый неписанный ритуал. Считается, что, приперевшись в деревню, нужно во что бы то не стало сделать три вещи; попариться в бане, сходить в лес за грибами и, конечно же, напиться самогону на рыбалке. Так что подловить городского Марфина сынка – дело техники. Особенно Петровича волновал вариант с рыбалкой. Татуировку Петровича ещё никто, кроме Лёхи до сих пор не видел. А татуировка была знатная, армейская, с факелом. И Петрович мысленно представлял, как хорошо бы смотрелась она на нём в бане при «встряхивании городской цыпы.»
— Цигарку ляктронну смолит,– шёпотом хвалилась к вечеру у почты перед старухами Марфа про своего городского сына.
«Ни чё… Посмотрим, чё там за цигарка… Устроим тебе бенефис…». Петрович привычно проигрывал в голове очередной ролик, доводя себя до исступления вопросом: Как же сделать-то, чтобы при «бенефисе» присутствовала Зойка?

И тут всё разрешилось само собой. Внучатый Марфин племянник Васька  после обеда подкатил на велосипеде к Гумнюковой калитке, и крикнул, как-бы невзначай:
— К нам идите на вечер! Баба Марфа кличет. Там уже все собираются. На стол накрывают. По приезду отмечают!..
Это старая Марфа, расчувствовавшись за подаренную сыном швейную машинку, позвала на ужин ближних соседей, похвалиться. К угощенью была обещана самогонка, и баня с пивом от сына для желающих. И Максим Гумнюк понял, что час его пробил.
… Прибыв с Лёхой, и заведомо опоздав, Петрович развязано прошёлся по двору, здоровкаясь, зыркая по углам, выбирая место для будущей развязки. Народу было немного, человек десять взрослых, и детишек столько ж. Отметив краем глаза Зойку, Гумнюк «перевернул штрафной». Усадили их прямо в середину длинного стола.  Марфина невестка Зина, толстая, вечно вздыхающая школьная повариха, мгновенно умеючи обставила Лёху с Петровичем закусками и стаканами. Веселье было в полном разгаре, и Гумнюк мстительно отмечал, что и почтальон Немкин уже «наклюкамшись», и Марфин сынок (неожиданно именуемый Иваном! Петрович надеялся в душе, что он Эдик или Альфред, а тут на тебе – Иван, бляха-муха!..), короче все мужики уже разомлели, шумно и весело гутарют, шутят. Идиллия, одним словом.
И Петрович уже отчётливо видел, как Лёха шваркнет Немкина об забор, и как Макс процедит сквозь зубы тихо прямо в лицо почтальону, закрывающему руками голову:
— Руки об тебя мар-рать, с-сыка…
И «городуля» Иван, выйдя из всеобщего оцепенения, сделает нетвёрдый шаг к Максу:
— Товарищ!
А Макс бросит ему змеиный взгляд, и опять процедит через зубы:
— Чё сказал?…
И Иван, мертвея от ужаса, отступает назад, и невольно садится кому-то на колени:
— Нет-нет… Ничего…
А Зойка вся в слезах кидается Максу на шею, заламывая руки и умоляя:
— Прошу вас! Макс!… Не нужно!… Прошу вас!..
… А застолье шло и шло, и пока Петрович вынашивал план, здоровенный Лёха, пользуясь тем, что их тут же все забыли, накатил ещё один стакан, и, изловчившись, булькнул вдогонку третий между тостами, чтобы войти в кондицию. И вошёл, сволочь!
Петрович занервничал. Ему нужен был трезвый и сильный Лёха. А этот сидут уже, лыка не вяжет!.. Петрович знал; пьяный Лёха добродушный и смешливый увалень, и от него будет мало толку, один хохот. В окно выставили магнитофон. Иван что-то выбирает в кассетах. Того гляди плясать начнут!.. Настал час «икс»! И на первом же перекуре Петрович терпеливо взял Лёху за пуговку на рубахе, чтобы удержать его в равновесии, и пытался настроить на нужный ритм:
— Слыхал?..,– сокрушённо качает головой,– Лёх!.. Слыхал ты?.. «Босота деревенская!» говорит,– наобум выдумав обиду, Гумнюк стал развивать её зловещим шёпотом,– Подожди, с-сыка… Ща тебе тут покажут, кто тут «босота», а кто нет!.. А, Лёх?.. Ща пока-ажут, говорю… Да, Лёх?.. Лёх!.. Ой, мать моя…
Но было поздно. Пуговка оторвалась, и огромный Лёха, глупо лыбясь во всю харю, с грохотом завалился в дровню, вызвав взрыв хохота…
… Весь вечер потом Петрович науськивал Лёху, тщетно драконя пьяного богатыря. Со стороны это было странным. Все не спеша балагурят, кто с детьми по двору козлом скачет, кто с Иваном баньку инспектирует, «нащёт пару» поучает, а Петрович с пьянющим до чёртиков Лёхой носятся «покурыть» и о чём-то шепчутся у забора… И Петрович приуныл. Он не углядел, и Лёха саданул «ишо стопарик», и разсупонился окончательно. Женщины с хохотом усадили Лёху в глубокое старое и драное кресло под яблоней, с которого он самостоятельно встать уже не мог, и пьяный Лёха, с полноценной нирваной на лице, глядя на весёлую суету вокруг него, стал вносить свою лепту, решив спеть во всеобщей идиллии… Видя это, Петрович уныло сел на лавочку в дальнем углу забора, на которой Марфа обычно щипала кур, и стал мрачно наблюдать на крах своей кампании. Его дружбан, влюблённый во весь мир, зычно затянул, заглушая остальных вместе с магнитофоном:
Папе зде-е-е…
Папе зде-е-е…

Все замерли и оглянулись на Лёху, смолкнув. Тот, оценив внимание, тряхнул кудрями, и взял на октаву выше:
Папе зде-елали ботинки!..
На высо-о!.. На высо-о!..
На высо-оком каблуке!…

Всеобщий хохот заглушил восклицание Зойки: «Лёшка! Свинота! Тут дети!..», и ободрённый этим Лёха продолжил, раскачиваясь:
Папа хо-о!.. Папа хо-о!..
Папа ходит по избе-е!..
Гладит ма-а!.. Гладит м-а!..
Гладит маму! Папе зде…

И начал дурацкую древнюю песенку заново, на что и было рассчитано, ускоряясь и завывая.
Петрович мрачнел и вздыхал, понимая, что время уходит.
Магнитофон сморкнулся громко – колонку подключили. Заиграла музыка. Все зашумели. И тут Петрович увидел, как подлая Зойка пошла вдоль стола, подёргивая плечами, вокруг Немкина, и тот разулыбался, сволочь, раскинув руки, пританцовывая… А дурак Лёха, видя, что теряет аудиторию, чуть умолк под яблоней, но вдруг скривился и громко чихнул, вызвав опять хохот присутствующих, и опять, набрав полную грудь, чихнул с удовольствием, и после «а-апч!» специально старательно прокричал от себя, и получилось «Апч-ху-уй!!!». И опять все ржут. И опять Зойка кричит «ну, Лёша!..» Короче, вечер был испорчен… Всеми забытый Петрович унывал в уголке, наблюдая за весельем, когда Лёха отмочил последний свой номер. Он опять набрал до отказа воздух в лёгкие для очередного «апчхуя», и уже пошёл на рывок, когда Иван, незаметно подкравшийся к Лёхе сзади, несильно, но крепко прикрыл Лёхе рот ладонью… Чихнув в щёки, пьяный Лёха оглушил себя своим же чихом, и воздух потряс самый громкий за вечер взрыв смеха. Все подбегали к ничего не соображающему, улыбающемуся Лёхе, и тут же отскакивали, неприязненно хохоча. Всё лицо от бровей до подбородка у Алексея было в соплях…
— Всё!,– строго покрикивала Марфа, непреклонно наступая на пьяного,– Всё! Заберите его! Шо эт такое?!.. Нук вставай!.. Шо эт такое?!,– легко подталкивая Лёху к калитке, старуха разбушевалась не на шутку,– Поел-попил, и всё! Давай отсюда!.. Давай-давай! Устроил чёрти-чё!.. Где Говнюк твой?..
— Говню-ук!!.., — закричали хором сразу несколько, и под всеобщий смех вконец расстроенный Петрович покорно выполз из тёмного угла, и повёл Лёху прочь…
… Придя домой под ночь, Петрович долго лежал в темноте на диване, твёрдо решив завтра же уехать на Крайний Север. Представив себя в тельняшке и в якорях, он немного успокоился, и стал засыпать, так и не решив – отращивать бороду или нет? «Надо было Лёху стряхнуть…,– ворочался он полночи,– пока пьяная падла была… Жердь из забора вынуть.. Подойти сзади… Незаметно… И как… По хребтине…»

… Через несколько дней Петрович с неприязнью заметил, что к его мерзкой кличке в деревне добавилось и дополнительное Лёхино прозвище – Соплежуй. Сам слышал у магазина… Девки в очереди трепались, и одна так и сказала – “Говнюк с Соплежуем…”!..
И вот уж второй день Лёха каждые два часа подходит к забору Петровича, и виновато зовёт его:
— Петро-ови-ич!.. Слышь, где ты там?.. Говнюк!.. Спишь, что ли?.. Петрович!.. Выходи!..
А Петрович накрывает голову подушкой, и не выходит…