Подзакалебал.  То есть колебал-колебал, и заколебал слегка. А колебать – это значит шатать-расшатывать, толкать и двигать, заставляя терять равновесие. Ушатал, короче… Примерно так. Такие чувства во мне вызывает уже некто Максим Мелихов.

…– Что вам стоит?,– пишет мне Максим,– Вон как у вас лихо получается. А я не могу тему найти. Мне говорят, что я неплохо пишу. Подкиньте темку, очень благодарен буду вам. Если хотите, я даже вам посвящение писну,– смеётся.

Он мне нравится, ей-богу. «Писну»…

— А о чём бы вы хотели написать?

— Ой! Спасибо, что ответили!,– Максим тут же накидал мне улыбочек, и продолжил солидно,– Вы извините, я понимаю, что отвлекаю вас…

— Да ни чё,– пишу,– Я дурака валяю уже неделю…

…– Просто мне очень близок ваш стиль. И я был бы вам очень признателен за какую-нибудь… э… идею, что ли? Тему рассказа или повести. Если можно.

Помолчали. Я аккуратно спрашиваю опять:

— А о чём вы вообще хотели бы написать? Вы хотите написать смешно, или вам нужно что-то серьёзное?

Совсем освоился, скинул мне фото с бутылкой самогона на фоне домашнего сала и огурчиков:

…– Мне говорят, что у меня получается и то и другое. О чём пишут сейчас? О любви, о чувствах… О предательстве. Написано уже столько, что… А хочется написать что-то свежее. Чтобы читатель не мог оторваться. Чтобы интрига была! Неожиданная. Чтобы – ах! Вон оно что!.. Как вы думаете?

— Да… Так и надо. Чтобы не скучно…,– мямлю я, начиная зевать.

— Вот, например: (ну, экспромтом!) они полюбили друг-друга, а что-то произошло такое, что любовь уже под сомнением, но один из них оказался мудрее, и э-э… жертвует чем-то, чтобы доказать свою любовь… Как считаете?

— Ну, да,– сбитый с толку, я машинально прокручиваю варианты «чего-то произошедшего».

— Или, например, событие разворачивается наоборот – что-то происходит такое, а потом они присмотрелись друг к другу, и… влюбились… Как думаете?

— Тоже пойдёт…,– я стараюсь не смеяться, и искренне «помогаю»,– А что, например, может такое произойти, чтобы это захватывало?

— Ну… Например… Авария, там… Или преступление какое-то… Происшествие…

— Угу… А она, например, следователь…

— Или наоборот, он следователь, а она…

Опять молчим, оба понимая, что этого добра уже полным-полно. И «она следователь», и он – отчаянный и злобный, но милый и порядочный головорез.

— А если, например… Ну… Он, например… Или…

Мы так же стремительно обсудили, развивая, и высмеяли, отвергая вариант с темой: он – добрый олигарх, а она – нищая богиня. Потом я увлёкся, и чуть не обидел Максима едким спичем на тему, как сейчас популярно вообще это клише – она (или он) – скромный и прекрасный каратист-волшебник с пистолетом, а она – бриллиант в навозе. Так не бывает, поверьте. У всех свои показатели высоты. И если «он» – богатый и «успешный» (терпеть не могу это слово), то вокруг него весь его мир построен только на именно этом показателе «успешности», и «она» интересует его только как новое выгодное и престижное приобретение. «Успех»! Достичь успеха обладания тем, чего хочешь. Захотел – купил, захотел – взял. Именно так. Ни каких преград! Просто купил, и всё.

Задумались одновременно, и я понимаю, что отбил у Максима любую охоту.

— А вы любили? Вообще…,– аккуратно спрашиваю.

— Конечно!,– тот засмеялся, заёрзал, и опять замолчал.

— …, — не успел я спросить, как он тут же сам начал, будто диктует, размышляя:

— Банальная история, ей-богу… Я ей… «люби-имая!»… А она… Щас вообще дурдом какой-то в этом плане… Другие приоритеты…,– хмыкает зло,– «Нравится?», спрашивает меня, а я-дурак, ей честно – «нет». Обижается… «Ты,– говорит,– ни чего не понимаешь в красоте!»… «Не любишь ты меня!» — говорит… А как же так?.. Мне врать ей, что ли?.. Какие волосы у неё были!.. Каштан!… Удивительной красоты…,– Максим шепчет восторженно, и мне становится неловко, — Знаете, именно каштан так переливается! Крепкий душистый цвет… Переливается от золотисто-жёлтого до… Как будто мокрая кора дуба в лесу,  после дождя…  А как пахли её волосы…  А она… Теперь блондинка. И волос у неё… Как будто нитки в крахмале высохли… И цвет неестественный… Простыню от сажи плохо отстирали… И если мы любим друг-друга, то значит что: она должна мне нравиться? Должна стремиться, по крайней мере мне нравится? Как это «не понимаю»? Она мне говорит – побрейся! И я бреюсь, чтобы она не кололась об меня. Я же не говорю – «Ты ни хрена не понимаешь!»… А она…

…– А вы возьмите, и не побрейтесь!,– пытаюсь я рассмешить его,– Пусть почувствует, каково это?

— Нет, вы что?.. Она же уколется…,– вздыхает он длинно, закрывая тетрадку,– И одевается тоже… Хрен поймёшь… Для кого? Я и такую её люблю. Чистую и свежую… Чего они вообще? Взбесились, что ли все?.. Ресницы клеют, ноги бреют… Какой дурак их учит? Намазюкается, как чучело на Масленицу… Как её обнять такую?…

— Во-во…,– Максим всё-таки сбил меня с ритма, и я тоже убрал писанину в сторону,– Что-то типа лавочки…

— Чего?..

— Да вы мне идею подкинули…

— Хм.

…– Напишите про нашу лавочку!.. Парк наш старше самого города, наверное. Деревья стоят тут огромные. Многие уже упали, а многие спилены, и лишь чёрные корявые пни кое-где спящими гигантскими пауками обнимают холмики опушек, вцепившись жилистыми лапами в мякоть валежника. Но есть и молодая поросль, удивительно нежной зеленью тонко пробивающая тёмные и влажные тона. Вон, гляди, ещё одна сосенка пробилась тонким прутиком, распушила иголки свои шёлковые, смотрит на мир огромными глазами, на ресничках роса дрожит капельками. И тропинки тут тоненькие, будто по лекалу выведены бережно и искусно. А в самом углу, что сбоку выхода, если пройти тропкой чуть вниз и боком, была совсем неприметная лавочка. Два столбика и перекладина. Уверен – эту лавочку приладили те, кто строили-разбивали этот парк. Маленькая лавочка из берёзовой доски, на два человека, не больше. В самой тени, в уголке! Сесть, каши похлебать из котелка, укрывшись от летнего марева на работе. Временем отшлифована, гладкая, углы зализаны, словно кусок хозяйственного мыла обмыленный. Сидишь на такой, и невольно замечаешь – рукой гладишь её ласково, словно ребёнка милого, и сидишь аккуратно, чтобы не дай бог, что не так… Понимаешь?

–…

— Не с проста тут лавочку приладили, говорю. Вверх посмотри – сквозь густую крону старого карагача небо брызгами искрит еле-еле. Переливается, убаюкивает. Аж голова клонится – спи! В самом верху тонкие веточки чуть колышет ветерок, листва шелестит, укачивает. Даже воробьи-жулики, и те, кто сюда залетит в тенёк, а язык прикусит, да вздохнёт, бог ты мой, как же хорошо, как покойно и прохладно…

Я замолчал, уверенный, что Максим ушёл, наверное. А он помолчал, и опять «ну?»

— И вот представь, что взять эту лавочку, и поменять доску, поставить новую, сосновую, и выкрасить в… лимонный цвет. Представил?

— Зачем?

— Чё?

— Зачем «выкрасить»?

— Чтобы красиво было!.. Ха-ха…

— Ха-ха-ха-ха!,– наконец-то.

— И спинку разноцветную!..

— Угу!.. С микки-маусами! И урну для бутылок и окурков!..

Мы поржали с удовольствием, и у меня кончилось время:

— Вот так и напиши.

— Хорошо!

— Давай!..

— Спасибо!.. Ха-ха-ха…

Но не написал, почему-то…