00f64f5f79e25795801cb20b65815af6… — Уволь его к чёртовой матери, говорю!.. Никакого сладу нет, ей-богу, Иван Иваныч!..,– бригадир начал переходить уже на неприличный крик, и председатель хмуро встал из-за стола,– Уволь, прошу, или я за себя не отвечаю, ей-богу!..,– Семён Петрович, тщедушный зловредный мужичок, гроза доярок обеих ферм, красный от гнева, дёргался, как Петрушка на ярмарке…А речь всё о том же Эдике-дурачке, знаменитом на весь колхоз скотнике. Отсидел дурачина ни за что, ни про что, вернулся, доходяга, в родной колхоз, не образования, не специальности, куда ж его? Только скотником. И вот Эдик на ферме что ни день, то фокус выкинет.  Неймётся ему!..
У каждой дойной коровы на отстойнике таблички висят, где имя коровье написано, возраст и прочие данные. И имена Семён Петрович коровам даёт самолично, считая это делом “сурьёзным”. А Эдик-паршивец и в эту его бригадирскую трепетную нишу влез. Подтёр на табличке у гордости фермы коровы Груши букву, и переправил её имя на “Гриша”. Учётчики это не доглядели, и по всем ведомостям теперь самая дойная корова записана “Гришей”. И в квартальном отчёте Гришей прошла…
С района приёмщица Элеонора Григорьевна, томная пышная красавица, о ком Семён Петрович тайно воздыхает уже год, по телефону так и сказала:
— Совсем вы, Семён Петрович, там у себя в колхозе до чёртиков допились, что ли? Какая к чёрту “Гриша”? С дубу вы там рухнули,– говорит…
И Семён Петрович лебезил в трубку глупости, мол, недоразумение, а Элеонора слышать ни чего не хочет, и издёвку про Гришу на счёт своего отчества всерьёз принимает:
— Это ваши букеты ко мне,– говорит, — одно недоразумение. Корову Гришей назвать!.. Долбанутые вы совсем, — говорит, — хоть и бригадиры… Уже и в Москве мы с вашей Гришей знаменитые стали. Люди хохочут… Што б вы сдохли там,– обижается,– вместе со своей Гришей!..,– трубку швыряет.
Испортил, короче говоря, все отношения с женщиной  сволочь-Эдуард.
… А недавно чуть до драки не дошло.
Бригадир по-человечески дал указание окультурить досуг на ферме.
…– А-то чего ж получается?,– солидно от всего сердца кричал с трибуны Семён Петрович,– как свободная минутка, так сразу за бутылку норовят!.. А ведь можно и по-культурному же отдохнуть, товарищи! Нечто в шахматы не сыграть меж доек?.. Или в шашки там!.. Или ещё чего?..
Доярки слушали и хихикали, пожимая плечами. А Эдик-змей покумекал и в свинарнике качели приладил…
…– Ну, не сука разве?,– бригадир аж бледнел, вспоминая какими взглядами осматривал проверяющий качели между ясель с поросятами, — Комиссия приезжает, а у нас в свинарнике – качели!.. Скотина этот Эдик!.. Издевается, сволочь такая!.. Увольте, Иван Иваныч, а то придушу я его, сволочугу!.. Что ни комиссия – все в один голос в глаза тычут: “шо за придурок у вас тут бригадир?”.. Все шишки на меня!..
…– Да за что ж его увольнять, Семён?,– председатель вздыхал и кряхтел,– Ну, дурачится парень… Работник-то неплохой… Да и работать кто будет?.. Четыре мужика на ферме… На сотню баб… Поговорю я с ним…
— Поговорите, Иван Иваныч!,– орал бригадир, выдохнувшись совсем,– Поговорите с этой бль… Прибью дурака!.. Ей-богу, прибью!..
… На следующий день скотник фермы Эдуард Тимошкин стоял пред столом председателя. Рожа нахальная, хоть кол на голове теши.
— Что ж ты, Эдик, всё дурака валяешь-то?.. Люди работают, план дают… А ты всё норовишь выпендриться… Воду баламутишь! Не по-комсомольски это. На кой хрен тебе качели в свинарнике?..,– Иван Иваныч мягко по-отечески сетовал.

— Ды…,– а тот ещё и обижается, гад, глаза пучит, — Чем же ему качели помешали?.. Иван Иваныч!.. Пить – нельзя, на качелях покачаться – тоже нельзя… Говорит – окультуриваться давай…
— Ты ваньку-то валять мне брось!,– председатель вдруг кричит строго, для порядку, а разозлиться всё одно не получается,– Ты что ж, со свиньями там на качелях качаться будешь?.. Проверяющий слыхал что написал? “… “Допились до качелей в свинарнике некоторые в колхозах нашего района!”… А? “… Что дальше будет, если не прекратить пьянство?,– пишет,– Не ровен час они (это “мы” значит!) в курятнике танцы под гармошку затеют!..”, тит его нехай!..,– наконец-то взбеленился председатель.
И Эдик хмыкает сдержанно, без интереса, а председатель темнеет, цитируя, подняв грозно палец:
…– “… пока не поздно, нужно принимать меры! Пока они там до чёртиков совсем не допились!..”
Нехорошая пауза повисла и беззвучно сдулась.
Иван Иваныч повздыхал хмуро, не глядя вынес вердикт:
— За “Гришу”. За качели. За портрет Андропова в душевой – строгий тебе выговор!.. Следующий раз – уволю к чёртовой матери.
Эдик молчит.
— Ты всё понял?
— Понял…
— Вот иди и работай.
Тот с готовностью направляется к двери:
— Чем им Андропов-то не угодил?..,– ворчит на ходу.
— Ну не в душевой же!!?,– страшно орёт вслед Иван Иваныч, стуча кулаком по столу,– девки раздеваться стесняются!.. Говорят – не знают куды деться от взгляда!.. Ты совсем дурак, что ли? На кой им в душевой Андропов?!..
— Поду-умаешь…

… А через два дня бригадир опять уже напрягал горло в кабинете:
— Уволь ты эту заразу, Иван Иваныч!.. Христом-богом прошу, честное партийное!.. Уволь паразита!.. Пришибу скотину!..