myish-polevaya … Упрекнуть меня в отсутствии патриотизма позволит себе только самонадеянный и вздорный глупец. Я всегда гордился своими врождёнными принципами по данному поводу, и, надеюсь, что у меня есть все основания полагать, что я передам эту свою добродетель и своим детям. В совершенстве владея познаниями международной обстановки, я выработал для себя основные направления и правила, и придерживаюсь их неукоснительно. На особом месте у меня тёплые чувства, конечно же, к Казахстану и к России. И горе тому невеже, который в моём присутствии позволит себе такую дерзость, чтобы отозваться небрежно об этих прекрасных государствах или их представителях.

С Казахстаном меня связывает непосредственная честь рождения в нём, а в России я проживаю в последнее время. И всякий раз, только услышав что-нибудь об этих главных моих странах, я ревностно прислушиваюсь, умиляясь их успехам, и самоотверженно бросаюсь в бой на любого, кто посмеет отзываться о них без должного уважения. Так что, прошу вас иметь ввиду на будущее  данную эту мою такую особенность.
… Недавно, один приезжий из Талды-Кургана в благодарность за мои литературные потуги неожиданно презентовал мне степного тушканчика. Я был в восторге! Экзотичный зверёк (скромное подобие шиншилы), неприхотливый и скромный, испуганно взирал на незнакомый мир России. Забившись мне в ладони, он доверчиво колотил маленьким сердечком, не мигая смотрел на меня, вверяя свою судьбу на волю Создателя. Я скупо прослезился, бережно лаская земляка, мысленно дав ему клятву максимально скрасить его жизнь. В дань уважения Республике Казахстан, тушканчика я назвал Каржаубек, что переводится на русский язык, как “что-то там связанное со снегом”, так как впервые мы с ним встретились, когда на улице ещё шёл снег.
… Одинокими вечерами мы с тушканчиком любили посидеть на кухне. Я не спеша писал что-то, а он дремал рядышком в уютной коробочке, сонно позёвывая, объевшись зерном и морковкой. И со временем я замечать, что тушканчик мой скучает. Он уже перестал проявлять восторг от сырой картошки, и в зоомагазинах я ломал голову, чем бы его порадовать, когда мой сосед  по лестничной площадке Серёга на полном серьёзе  посоветовал мне как-то раз:
— Налей ему капельку пива.
Я достойно оценил шутку, но сосед даже не моргнул, и продолжил на полном серьёзе:
— Я как-то служил в районе Бейнеу. Там этих тушканчиков держат в домах, как мы тут кошек!.. Даю голову на отсечение – ни что так не бодрит степного тушканчика, как капелька хорошего пива.
Я поблагодарил соседа, мысленно представляя, как это может выглядеть, и решил, что уж капля-то пива не повредит моему любимцу.
… Если вы как-нибудь решили посвятить вечер пиву – я советую вам не гнаться за дешёвым гламуром, а взять светлое белорусское пиво “Александрыя” (зелёная бутылка с белой этикеткой). Уверяю вас, это весьма достойный напиток, как, в принципе, и всё белорусское. Так вот в тот вечер я, ремонтируя свой телефон, и ковыряясь в СИМ-картах, с удовольствием попробовал пару бутылок “Александрыи”, и, вспомнив про совет соседа, в качестве эксперимента налил в крышечку от бутылки несколько капель напитка, и предложил пиво своему зверьку.
Каржаубек без интереса принюхался к пробке, проворно её осушил и задумался, оценивая послевкусие, после чего схватил одну из СИМ-ок и попытался спрыгнуть со стола с нею в зубах. Зачем ему нужна была СИМ-карта “Ростелеком” я не имею ни малейшего представления, зато теперь я на своём опыте знаю, каково это – пытаться вынуть СИМ-ккарту из-за щеки начинающего пьянеть тушканчика. Каржаубек наотрез отказался вернуть её мне, и неистово сопротивлялся, яростно кусаясь. И если вы когда-либо окажетесь в такой нелепой ситуации, прошу вас учесть на будущее – самое неверное решение – это прижать зверка к столу, и засунуть ему палец в рот!
… Когда кровь понемногу унялась, я перебинтовал руку, начиная неприязненно поглядывать на тушканчика, который бесновался по коридору, пытаясь ободрать обои. Он почему-то настаивал, чтобы я открыл дверь, и я, по душевной своей простоте, приоткрыл щёлку, но на всякий случай придержал его за задние лапки, наблюдая, как он, вцепившись в коврик, изо всех сил пытается выбежать из квартиры. Я был явно сильнее, но Каржаубек тужился так, что я, опасаясь, как бы он не лопнул пополам, разжал ладони, и тушканчик по инерции вылетел в подъезд, перепугав девушку, которая спускалась вниз со своим ротвейлером. Трёхгодовалый ротвейлер, откормленный, как бегемот, совершенно не ожидая столь стремительной атаки неведомого зверька, испуганно кинулся вниз, увлекая за собой хозяйку, не успевшую вынуть руку из поводка, и они, догоняемые Каржаубеком, кувырком скатились по лестнице. По прошествии времени, эта нервная соседка в суде потом на полном серьёзе утверждала, что я умышленно натравил “это чудовище” на её пёсика.
Догнав тушканчика внизу, и с трудом вынув его из почтового ящика, я вызвал такси, чтобы отвести его к ветеринару и во всём покаяться.
… В такси нас вёз пожилой флегматичный мужчина, участливо поглядывающий на тушканчика, которого я держал на коленях. Уверенный, что зверёк отдал богу душу, я безмолвно убивался, проклиная свою выходку с пивом, когда мой тушканчик зашевелился и встал на ноги.
— Оклема-а-ался…,– по-доброму улыбнулся таксист и попытался легонько потрепать зверька за ушком, тем самым спровоцировав Каржаубека к бегству. Тушканчик юркнул куда-то под панель, и скрылся за обшивкой так стремительно, что мы не успели ахнуть.
Старик помрачнел, выбирая место, где можно остановиться, и нам пришлось проехать ещё полквартала. Пока мы ехали, мы отчётливо слышали звук перегрызаемых проводов, и машина при этом самопроизвольно сигналила и включала поворотники. Движение на дороге было спокойным, и мы, неистово бибикая, привлекали к себе внимание окружающих.

…– Чё сигналишь, дядя?..,– высунулся из окна водитель маршрутки.
Таксист вежливо улыбнулся, и хотел что-то сказать, но Каржаубек опять протяжно посигналил.
Водитель маршрутки неприязненно покрутил пальцем у виска, и нервно газанул.
— Прекрати сигналить, олух!,– опять кричали сбоку,– чё, не видишь что ли, там знак!?
— Да это ни я!.., — краснел таксист.
— А кто?.. Думаешь классно пошутил, да?,– кричали слева,– Закрой свою бибикалку, осёл ты эдакий!..
Совершенно пунцовый таксист, мрачно вздыхая, пытался подобрать слова, и не находил их. Согласитесь, аргумент, что всё это время сигналит пьяный тушканчик, который залез под панель, не каждый мог бы оценить по достоинству.
… На Южном шоссе нас нагнал какой-то джип, и вежливо попросил дорогу, поморгав фарами. Таксист стал перестраиваться правее, но тушканчик принялся видимо за очередной провод, и поморгал левым поворотником. Чуть не зацепив нам крыло, джип шарахнулся по обочине, и чудом не врезался в столб. Почти два квартала потом здоровенный детина в джипе старался нас обогнать, подбираясь то слева, то справа, и всякий раз отскакивал, когда Каржаубек моргал ему поворотниками на все лады. Из джипа неслось всё угрожающе:
— Ты сейчас доиграешься, козёл! Дай проехать, сволочь, я жену в роддом везу!
Насмерть перепуганный таксист пытался оправдываться, впервые попав в такую передрягу:
— Это ни я!..,– кричал он фальцетом.
— А кто?!..,– рычал в окно детина, угрожая кулаком.
… На наше счастье джип свернул, послав нам в след проклятие, и остановиться нам удалось только возле ветеринарной клиники, где  яростно стуча по капоту, мы выудили Каржаубека из-под панели, и таксист, чуть не плача, с силой захлопнул дверь, и уехал, даже не взяв денег.
… Возле клиники тушканчик принюхался и посмотрел в крону тополя.
Всё ещё находясь под впечатлением от такси, я всячески старался успокоить зверька, и собирался с мыслями, хмуро соображая, как мне придётся рассказывать врачу про пиво и СИМ-карту, как вдруг мой тушканчик, неожиданно ловко работая лапками, забрался ко мне на плечо, потом на голову и, резво подпрыгнув, вскарабкался по стволу дерева примерно на шесть метров над уровнем Волги.  Я стал подзывать зверька, чтобы он спустился, и через пятнадцать минут  мои “ути-ути-ути!”  перешли в безобразный мат и проклятия…
… С возрастом мы становимся сентиментальными, я заметил. Сидя на тополе, я невольно залюбовался пригородами Тольятти. Неброская красота этих мест приятно гармонирует с щедрой и молчаливой красотой русской природы. Буйный рельеф Жигулёвских гор туманной дымкой заволакивается так близко, что, кажется, только крикни сквозь ладони “эге-гей!”, и на том берегу обязательно услышат, и выбегут на берег весёлой компанией под гармошку, и, так же сложив ладони рупором, задорно крикнут, мол, эй, чего орёшь, дурак?
Каржаубек тоже смотрел вдаль, впечатлённый видом. Перестав всякий раз отходить на пять сантиметров от того места, до которого я могу дотянуться рукой, он также задумался и стал серьёзнее, и вот уже он, вздыхая и косясь на меня, не спеша прошёлся по ветке, балансируя передними лапками, и сел рядышком со мною, когда я вдруг услышал снизу:
— Слазь, мужик, давай. Кончай дурака валять.
Я посмотрел вниз, и увидел молоденького полицейского-сержанта,  который таращился на нас снизу и придерживал фуражку рукой:
— Давай-давай… Слазь. Ты чего туда залез?
Я не нашёл, чего ответить.
Версия о пьяном тушканчике выглядела нелепой, и я нахмурился, соображая.
Сержант попался на редкость тупой и упрямый:
— Слышь!.. Мужик!.. Слазь, говорю!..,– подгонял он меня, не давая сосредоточиться.
В это время Каржаубек посмотрел вниз и его вытошнило.
— Ты чё делаешь, сука?,– удивился представитель власти, потрясённо осматривая фуражку, испачканную пивной пенкой.
Я опешил. Ситуация становилась угрожающей, и я постарался придать лицу как можно более приятное выражение, когда тушканчик опять судорожно выгнулся и ещё раз сделал “бя-ак…”.
— Ты чё делаешь!!!..”,– истошно заорал, не успев отпрыгнуть, сержант, с ужасом глядя на заблёванный левый погон.
Отбежав на несколько метров, он яростно выдрал из себя рацию, и демонстративно громко заорал:
— Пятый – тридцать второму! Пятый-пятый – тридцать второму!.. Прошу на связь!..
В рации что-то прочавкали, и сержант, свирепо поглядывая на меня, стал вызывать кого-то, “чтобы снять придурка с дерева”:
— Какой-то мудила,– кричал сержант, нажимая на “и”,– на дерево влез, и плюётся!.. Прикинь?!..
— Товарищ…,– вежливо улыбался я с верху, но он меня не слушал и добавлял от себя в рацию что-то чудовищное:
— Да-да, скорее всего наркоман!.. Харкается с дерева… Тварь такая!.. На замечания не реагирует!.. Угу… Возле ветлечебницы…
Выполнив свою служебною обязанность, полицейский стал прохаживаться рядом, бросая снизу злобные взгляды и поглаживая резиновую палку на бедре.
Я совсем растерялся…
Назвать моё положение плачевным было бы тем же самым, что и промолчать. Если вам никогда не приходилось сидеть на тополе возле ветлечебницы на улице Гидротехническая, то вы вряд ли поймёте необъяснимое отчаяние сорокалетнего мужчины, тоскливо поглядывающего на злющего мента внизу, оттирающего заплёванную фуражку. Пытаться объяснить блюстителю закона, что плевки принадлежат степному тушканчику, набравшемуся пива, было абсурдом, и я даже не пытался этого сделать, а  полицейский довольно потирал руки, встречая приехавший наряд, и потом возбуждённо рассказывал обо мне обидные вещи, называя “придурком”. Два его товарища поглядывали на меня потрясённо, и ходили вокруг дерева, когда Каржаубек опять срыгнул…
— Ах ты сука…,– один из приехавших схватился за глаз.
— Ты видел?.. Ты видел?!,– подбежал к нему тот, с фуражкой.
И они стали яростно трясти дерево, пытаясь скинуть меня.
Положение стало ужасным, и перепуганный Каржаубек шмыгнул мне за пазуху. Я заохал, спасаясь от его коготков в области подмышки.
— Он ещё и ржёт, падла!,– воскликнул третий полицейский, приискивая глазами камень.
… Полицейские в Тольятти, я заметил, кроме полного отсутствия сострадания к ближнему, отличаются редким даром делать неожиданные выводы. Как можно было принять за издевательский смех вопли человека, которому под мышку забежал пьяный тушканчик? Редкая ненаблюдательность и отсутствие элементарного воображения. Понимая, что шоу затянулось, и прыгать всё же придётся, я стал озираться, чтобы сделать это как можно удобнее и, повернув голову вправо, оцепенел от неожиданности. Из открытого окна лечебницы, далеко вытянувшись наружу, женщина в белом халате пыталась достать до меня шваброй!..
— Какого чёрта?,– невольно возмутился я в адрес всех сразу,– вам больше заняться нечем?!..
— Слазь, говорю!,– кричали снизу.
— Не слезу!,– пошёл я на принцип,– чего вам надо от меня?..
— Слазь по-хорошему!..
— Не слезу, сказал. Убери швабру, дура!..
Женщина в окне засмеялась, и уронила швабру вниз.
— Спасибо!,– весело ответили ей, и по-очерёдно стали метать в меня шваброй, словно копьём.
Иногда они не попадали, и швабра пролетала мимо, шурша ветками, и падала с другой стороны.
Это их забавляло в некоторой мере, и они стали упражняться в красноречии при каждом броске:
— Может у него там гнездо?,– ржал один.
— Допился, идиот!,– издевался другой.
— Ребята!,– кричала хохотушка из окна,– Вы бы поосторожнее бросали! А то ещё не дай бог швабру сломаете!
Я начал слазить…
… Никогда ещё в полицейском участке я не наводил такой фурор. Похабно хохочущие менты приглашали по рации всё новых сослуживцев, упрашивая, чтобы я рассказал всё ещё раз, и задавали одни и те же вопросы, не понимая, каким образом моя СИМ-карта попала в тушканчика, а я на тополь. Самый тупой из них наотрез отказался верить, что Каржаубек пил пиво, и предлагал проверить, и даже порывался сбегать за бутылкой, но я протестовал яростно, угрожая прокуратурой, и нас отпустили через час.
Такие дела.
С соседом Серёгой я больше не здороваюсь. С Каржаубеком помирился… Кстати, СИМ-ка до сих пор в нём. Так что, не звоните пока…