Как я коммерцией занимался.

“… вы очень красиво сочиняете. Словно картинку смотришь…” (из личной переписки)

klassika_sovetskogo_kino_v_stile_minimalizm_0_012… Склонность моя к сочинительству, как я заметил, неизбежно уводит меня к реальным событиям из жизни. Это очень мешает порой. Бывает, что передо мною поставлена задача набросать небольшой и лёгкий рассказ, смешной и безобидный, и вот я уже набираю определённый замес, лелея в голове пару набросков, давно украденных или просто заброшенных в память в прок. А где-то в середине рассказа я уже начинаю подозревать, что рассказец-то совсем не смешной, и даже очень не смешной почему-то… Да и не рассказ это вовсе, а целая повесть. И чего тут делать?.. Сколько раз я так попадался на собственной самонадеянности… И вот, умудрённый сединами, годам к тридцати, я решил уже твёрдо и мудро – сочинять не буду. Просто буду описывать события, слегка оживляя деталями – вот именно то, что и нужно. И в этом своём ремесле я вдруг так поднаторел, что и сам уже не контролирую процесс. Просто описываю событие, и рука моя торопится, подгоняя голову. И это занятие увлекает за собой, совершенно не заботясь о моём отношении к данному процессу. Часто бывает, что я действительно даже и не подозреваю, какая развязка ждёт меня впереди. И виной всему болезненная моя впечатлительность и любовь к правде. Персонажей своих я, как правило, не выдумываю, а описываю реальных людей. Но вот вдруг именно та, действительно придуманная мною девушка, ни с того, ни с сего расплакалась в конце рассказа так горько, что аж ком в горле.. Весь рассказ повернула в другое русло!.. И чего ревёт, дура? Так всё весело начиналось, вроди бы…

… Мне было двадцать лет, когда мой друг Эдя Янушевский как-то припёрся ко мне с деловой рожей:
— Поехали в Москву.
С Эдиком мы учились в одном классе. Пацан очень щуплый, но честный и прямой. Просто так не болтает. Я приготовился слушать.
— Я уже всё пробил. У матушки были гости, они всей семьёй так в Москву мотаются…
И Эдя рассказывает свой план.
Короче – мы находим по триста-четыреста баксов, едем в Москву (там на Лужниках огромный оптовый рынок теперь – “Лужа” ), сразу же на вокзале берём билеты обратно домой, и у нас есть целых четыре часа на “Лужу”. Набираем на все деньги товару (лучше электротехнику, и коробки удобнее кантовать, и много набирать не нужно – взял пять “видиков” и хорош!), возвращаемся домой, и спуливаем всё это в два раза дороже. И опять катим в Москву. Такая вот коммерция.
— Можно за месяц восемь раз туда-обратно смотаться. Сейчас многие так бабки делают. Четыре дня – и пятьсот баксов вернул. Плохо, что ли?
Взвесив все “за” и “против”, мы обсудили детали и возможный форс-мажор.
— Когда туда поедем – лучше проводнику сунуть, обойдётся дешевле…
— Только – чур не бухать!
— Кон-нечно!.. Ты чё?.. С такими бабками… В дороге… У меня уже двести есть, я ещё займу полтинник… Хочу два телевизора сразу взять. Подороже…
… Перспектива стать “челноком” меня никогда не прельщала, но элементарная математика сделала своё дело. Подсчитав и скинув на всякий случай по 200 баксов на непредвиденные расходы, мы замерли над несмешной цифрой. Если всё получится – через месяц у нас запросто может быть около десяти тысяч…
“Можно машину взять и “трёшку”, нефиг делать…”, — мелькнуло у меня в голове. А почему бы и нет?.. Зарабатывают же как-то люди?.. Чем мы с Эдей хуже?..
И вот мы, два “бизнесмена”, сурово поглядываем на суету вокзала, недоверчиво хмурясь на шумных зазывал, прижимая в кармане к ляжке кошельки с баксами.
Решено вести себя максимально незаметно. Ни с кем не общаться, ни куда не лезть. Главное – строго по плану.
Время тогда было необыкновенное. Прийдя с армии, я обалдело взирал на совершенно изменившийся мир. В “Союзпечати” рядом с газетой “Правда” на витрине стоят порнографические буклеты и карты. Посреди перрона возле столика несколько небритых парней “крутят три стакана”, за ними, в открытой палатке, красивая девушка весело кричит в микрофон:
— Подходим, товарищи! Не стесняемся!.. Беспроигрышная лотерея!..
За палаткой два совершенно пьяных мента шмонают такого-же пьяного забулдыгу.
Прямо на небольшой площадке у памятника Ленину торгаши на ящиках выложили барахло. Можно купить, а можно поменять на что-нибудь. Шапку – на туфли, банку шпрот – на пачку прокладок.
… Проводник, мужик лет сорока, сухо кивнул, и, взяв с нас полцены, посмотрел в замусоленную картонку:
— В пятом купе – боковая правая и третья багажная – ваши. Менты будут напрягать – я не при делах. Сваливайте, сами разводите… Понял?
Мы расположились в совершенно экзотических условиях.
Если вы никогда не ездили на “третьей” полке в поезде – что вы можете мне тут рассказать за жизнь?
Это очень весело, как кажется первые два часа.
Во-первых, очень необычно то, что прямо перед вашим носом – потолок, и, чтобы повернуться на живот или на бок, к примеру, вам придётся тереться плечом о скользкий пластик потолка. Во-вторых, сама полка тоже очень скользкая, хоть вы и легли в одежде, отказавшись от тщетной попытки впихнуть ещё и матрас между вами и полкой. И вот вам приходится всё время себя подтягивать на место, потому что при каждом толчке поезда вы неминуемо сползаете, скользя то вниз, то в бок, и самым разумным (не смейтесь!) оказывается то, что нужно либо привязать себя скрученной простынёй к трубе, либо засунуть руку между окном и полкой, но это не на долго. Рука затекает через час.
Вокруг кипит жизнь. Ушлый проводник приводит то одного с мешками, то другого с коробками, и вот уже и в проходах и на свободных полках распиханы баулы, в каждый свободный угол всунут то рулон ковра в целлофане, то чьи-то сумки. В мои ноги аккуратно втиснуты две упаковки яиц… Но народ шумит по доброму. Все понимающе теснятся, уступают место, чтобы поесть сидя. Кого тут только нет. Вон семья расположилась, будто на месяц вперёд. Вон очередной молчун-одиночка бич-пакет хлебает, глядя в окно. Духота, запахи, полумрак, и монотонная качка…
… Только отъехали, встретили знакомого.
Володя, мужик под тридцать, мгновенно знакомится, закидывает вопросами. Сразу стало веселее. Володя уже ездил за товаром, за одну поездку “почти штуку отбил”, возит сразу по пять музыкальных комбайнов. Мы развесили уши.
…– “Самсунг” беру, два штуки, мафончиков-стерео с цветомузыкой – десяток, и что-нибудь серьёзное,– Володя орёт на весь вагон,– Прошлый раз квадро-систему взял. Восемь динамиков. За пятьсот взял, за полторы с руками забрали!..
Мы с уважением слушаем бывалого Володю, заглядывая ему в рот. Пока доехали до Гурьева, Володя рассказал так много, что я стал немного сомневаться. Говорит, что берёт в долг, по пять-шесть тысяч, мотается постоянно, а сам тут-же напился водки, пивом запивает, шумит, лезет ко всем знакомиться. То барсетку на столе оставил – ушёл на целый час, то очередному “коробейнику” при покупке пива рассказал практически все свои коммерческие хитрости. Нас пивом угощает, а сам уже лыка не вяжет, два раза в проходе упал…
Я отозвал Эдика и хмуро поругал:
— Надо отвалить от него, Эдь… Ну его!.. Откуда ты его взял?
Эдик согласно кивает, виновато оправдывается:
— Да сам прицепился: Откуда-куда?.. Говорит, в городе меня встречал…
— Ладно,– я подвожу итог,– спать ложимся и не тусуемся. Бабки на месте?
Мы проверили “бабки”, покурили в тамбуре, и завалились спать.
… Среди ночи, когда душный вагон почти успокоился, часам к трём, Володя тряс меня за свитер:
— Пойдём, Алик,– жарко шепчет перегаром снизу,– Пойдём-пойдём!..,– манит, улыбаясь так, будто миллион выиграл,– Мазёвых мужиков встретил!..
Спросонья я ничего не понимаю, машинально спускаюсь, весь мокрый от жары. Перед глазами всё плавает и качается, разбегаясь ионовыми кругами. Шоб он сдох этот Володя со своим пивом!.. Сонный Эдя уже стоит рядом, переминается с ноги на ногу. Ему тоже хреново. Я спустился, и мы прошли через несколько вагонов, под лязг колёс в тамбурах, и оказались в интересной компании.
… Сначала я не обратил внимание на то, что в тёмном плацкартном вагоне тихо, как в склепе, и лишь в одном проёме шумное застолье. Потом до меня стало доходить.
За столом сидят четверо. Мужики за сорок. Морды мрачные, все пальцы синие. Самый старший – рослый, но словно высохший, весь в морщинах, с потрясающим басом Виктор. Сразу видно, что он тут “бригадир”. Пальцы огромных ладоней скрещены, ногти блестят, как обсосанные, округлые, словно шляпками натянутые на костяшки.
— Вот-такие пацаны!,– восторженно представляет нас Володя, подталкивая знакомиться,– Вот такие!..
Здоровенный, склонный к полноте Паша молча пожал нам руки потной ладонью. Серёга и Васёк улыбнулись, крутя стаканы на столе.
Мы прервали их разговор, и на нас смотрят с усмешкой, но вежливо.
— Вот это – Паша!,– не унимается Володя, чуть не падая на Виктора, и тот подставляет ему арматуру локтя, брезгливо отводя голову,– Ох! Извини, Виктор!.. Извини, братан!..,– Володя продирается дальше, не замечая, что на него смотрят с презрением,– А это Алик!.. Вот такой пацан!.. Тоже коммерцией занимается, братишка… За товаром едет!.. Я им объяснил, чё по чём!.. Бабло срубим и обратно…
И нас усаживают с краешку, и мы вежливо улыбаемся, и я вздыхаю про себя: “Ну б… Володя…”
Тут я замечаю, что под столом стоит ящик водки и ящик колбасы. На столе гранёные стаканы и огромный нож.
Паша вынимает бутылку, но видит, что та пустая, суёт её обратно и находит полную.
— Чё, пацаны, в Москву едете?
У Виктора голос мощный и хриплый. Ему б Высоцкого петь, ей-богу!.. Мы мямлим, мол, да, мол, попробовать можно…
— Да чё “пробовать”?..,– опять орёт Володя, наступая мне на ногу,– я ж говорю – надо сразу побольше брать!.. Чё ты на свои пятьсот баксов-то возьмёшь?.. Мелочёвки наберёшь только!.. Вот я, например…
И Володя опять весело тарахтит на весь вагон, не замечая как значительно переглянулись Серёга и Васёк.
— Москва, брат, она бабки любит,– Володя потрепал меня по плечу,– ну, наливай, братуха!..
И я начинаю понимать, что мы с Эдиком вляпались в дерьмо.
Коротко зыркнув на друга, я играю в непринуждённость. Сейчас по пийсят грамм накатим, поблагодарим за гостеприимство, и свалим от греха подальше…
Тут я увидел, как Паша, разлив всю бутылку по стаканам (до краёв!), достал и открыл ещё одну…
Виктор аккуратно и медленно выпил всё до капли, закинул в рот пару кусочков колбасы.
— Видал?!,– Володя восхищённо толкает меня локтем,– Видал?..
И, торжественно выдохнув, встал:
— Ну… Мужики… За удачу!..
И пьёт, козёл, полный стакан водки, вздрагивая и не сдаваясь, допивая всё до конца. Все подождали, когда он допьёт, и Паша снова заёрзал под столом, а я опять обалдел, впервые увидев целый ящик сервелата, и сервелат этот мужики откусывают, как бананы…
— Не-е…,– Эдик виновато улыбается, осторожно держа полный стакан,– я так, наверное, не смогу…
— Пей!..,– Володя хрипло и по доброму пихает Эдика, с трудом переводя дыхание,– Чё ты, как баба, в натуре!..,– и старается поймать взгляд Виктора, искоса наблюдающего за нами.
Эдик открыл было рот, но мрачный Паша скривил презрительно и угрожающе рожу, налегая голосом:
— Чё – обратно выливать, что ли?..
Тут в проходе стукнула дверь, и весёлый негромкий голос стал приближаться:
— Пиво-кириешки-чай!.. Чего хочешь выбирай!.. Чай-кофе-потанцуем-женщина?.. Пиво-кириешки…
Мужики заёрзали и, поймав момент, я буркнул Эдику вполголоса:
— Накатим и свалим. Скажи – болеешь…
Эдик геройски выдохнул и стал пить под зоркими взглядами. Почти допив, он поперхнулся, облившись, и закашлял, моментально раскрасневшись и пьянея на глазах. Я набрал носом воздуха и в четыре глотка выпил. Занюхав прокуренными ногтями, постукал Эдика по спине, протянул ему пластинку жвачки.
Паша удивлённо хмыкнул и уставился на меня.
Мы не взяли со стола без спроса, чего от нас ждали. Я ведь знаю..
… Школы-школы мои… Кто-то проходит их заочно, кто-то экстерном…
Сколько раз уже я заваливал экзамены в таких вот школах. Пора бы уже и ума набраться-то…
Знаю я таких. Экзаменаторов…
По глазам вижу. От нас ждут ошибку. Одного неправильного слова. Или действия. И тут же зададут вопрос. И учинят спрос. И барахтаешься ты в сетях, плотнее наматывая на себя липкую вину, с каждым вопросом всё глубже и глубже заглатывая крюк.
… Кириешичник опередил.
Весело приближаясь по спящему вагону, шумит коробейник, шутки-прибаутки покрикивает.
Паша к проходу придвинулся, выглядывает, оценивает. Парень заглядывает по-свойски:
— Пиво берём мужики!..
— Чё у тебя там?,– Паша осматривает лоток, край сумки пальцем оттопырил к себе,– пожрать есть чё?..
— Всё есть, мужики!,– парень ставит сумку на пол,– и покушать, и выпить!..
— Прям-таки “всё”?..,– Паша, не глядя на парня, осматривает яркие упаковки.
— Всё!,– весело парирует продавец, расплываясь в улыбке.
Мужики замерли.
Паша кряхтит, спокойно в глаза смотрит, цедит негромко:
— Ну, раз “всё”, тогда курочку бы нам… Жареную… Две?,– повернулся к Ваську, тот утвердительно кивнул.
— Вот курочки нету,– весело кричит парень,– кириешки, пиво, вобла, пожалуйста!.. Водочки можно организовать!..,– поднимает он глаза на встающего перед ним Пашу,– пирожки… остались. Штук пять…
Огромный, как слон, Паша кладёт парню на шею руку и рывком притягивает к своему лицу:
— Чё ж ты свистишь, что “всё” есть у тебя?..
И бьёт его лбом в нос…
Парень охает, роняя лоток, и закрывает лицо руками. Паша снизу кверху бьёт его огромными ладонями по голове, и тот стукается при каждом ударе о полки:
— Что ж… ты… ссыка… свистишь?.. А?..
Оглушённый парень, высоко задрав брови, размазывая кровь по лицу, пятится задом, наступая на сумки, и падает в проход на спину, и Паша, не сбавляя темпа, садится ему на грудь, и дубасит пудовыми кулаками, словно по столу, с каждым ударом пробивая и руки парня и лицо, негромко цедя:
— Что же ты?.. А?.. Всё есть, говоришь?.. А?.. Всё, говоришь?..
Подняв глаза, я вижу, как Васёк с Серёгой спокойно допили водку, горько проглотив, аккуратно взяли со стола по кусочку колбасы, выдохнули тяжело и привычно, о чём-то негромко разговаривают.
Я вижу, как Володя, забыв убрать замершую улыбку с лица, не мигая смотрит, а Паша, ловко обшарив карманы притихшего продавца, вытряхнул из его бумажника пачку денег и снял с его руки часы. Оттерев их от крови об рукав парня, он небрежно кинул их Серёге, и тот поймал часы на лету, глазеет, слушает на ухо…
— Вали отсюда…,– Паша грузно встаёт, — Вали, говорю… Пока я нож не достал…
В проход выглянула женщина из тамбура, и тут же захлопнула дверь.
Растрёпанный парень, шатаясь и падая на колено, хватаясь руками за нижние полки, подвывая, побежал назад. Его ящик Паша поставил под стол, порылся в нём, вытащил пару бутылок и кулёк с пирожками. Серёга с Васьком, совершенно игнорируя только что происшедшее, о чём-то мирно шепчутся, налегая грудью на стол…
— Ну, чё, хлопцы… Давай, накатим.
На столе опять налитые до краёв стаканы…
— Так, чё?.. В Москву, говоришь?..
Виктор спрашивает не глядя. Спрашивает тихо и просто. Но все знают, что спрашивает он Володю. И Володя опять начинает тарахтеть. И опять давится водкой, допивая всё до капли, и у меня всё плывёт перед глазами, и становится жарко. Я понимаю, что не смогу уже встать. Такие дозы натощак мне не привычны. Я вижу, какой бледный Эдик сидит, еле-еле держит голову, чтобы не свалиться.
— Пошли, покурим?
Мой вопрос удивил всех. Так запросто спросить… Причём, обращаясь лично к одному Эдику.
Тот не успевает кивнуть, и я, помогая ему подняться, говорю мужикам:
— Покурим, мужики?
И не ожидая ответа, помогаю другу встать, придерживаю его, выводя в проход, посмеиваясь для вида:
— Во, накачали, мужики… Ох и накачали…
Улыбаюсь всем, за ранее показывая, что я понимаю, что меня услышали, и если хотят, пусть идут с нами. Ну, если хотят, конечно…
Краем глаза замечаю, как все посмотрели на Виктора, и тот чуть кивнул, разрешая нам выйти…
… В тамбуре, держась обеими руками за стенки, вумат пьяный Эдик шепчет мне жарко, тараща глаза:
— Валить надо отсюда!.. Алик… Валить надо!..
Тут же в тамбур заходит огромный Паша, за ним вваливается Володя, сигарета болтается на мокрой губе:
…– И, короче, говоря, как будешь у нас в Шевченко, Паш…
И Володя в пять минут объяснил Паше, что для нас – достать “ствол” или “плётку” – раз плюнуть!.. Тут же, вынув блокнот, он записывает Пашин телефон, и, вырвав листок, диктует свой, после чего подробно расспрашивает нас с Эдиком, записывая Паше наши адреса. А Паша терпит пока Володю. Он рассеянно кивает ему, не сводя с меня глаз…
… Какого чёрта я привлекаю к себе их внимание? С детства заметил, каждый возомнивший о себе хмырь сначала изо всех сил старается меня запугать, потом как-то впечатлить своей крутостью, а в заключении неминуемо считает, что я должен дорожить дружбой с ними. Так и этот ненормальный Паша какого-то чёрта ходит вокруг меня, приноравливаясь, и я трясусь от страха, что это пьяное чудище под сто пятьдесят килограммов весом, совершенно непредсказуемо вдруг может заподозрить меня в неуважении или (ещё хуже) в трусости. И вот Паша, начиная закипать от липкого присутствия Володи, приглядывается ко мне, словно выбирая место, откуда начать меня жрать.
— Вот-такие пацаны!..,– в который раз наступив на ногу, Володя дурашливо извиняется, виснет то на одном, то на другом, хватает за руки. Смотрит влюблённо, шатаясь в разные стороны,– А ты чё, братуха?..
Наклоняясь к согнувшемуся дугой Эдику, он хлопает его по тощей спине, кричит погромче:
— Пошли, накатим, братуха!.. Слышь?… Пошли!… Накатим!..
Я неприязненно убираю его руки. Эдику совсем плохо. Он в два раза слабее меня. Желудок пустой…
— Не трогай его. Сейчас мы придём…
–… Э-э-э!.. Братуха-а!…,– Володя звонко хлопает Эдика по спине, и я отталкиваю Володю, зло огрызаясь:
— Не трогай, говорю!.. Щас подышим и придём!..
С интересом наблюдавший за этим Паша замер, забыв, зачем пришёл. Володя тоже не маленький, а я так тявкаю, что тот аж руки поднял.
Непонятно откуда накатившей силой я хмуро, но вежливо бросаю им, словно даю указание:
— Щас подойдём мы, мужики…
Совершенно опешивший Паша аж замер, рассматривая меня сверху с любопытством. Его, видимо, забавляет то, что я его не боюсь.
А я боюсь!.. Ещё как боюсь… Если бы вы знали, как меня трясло внутри. Внимательный до деталей, я вижу его огромные кулачищи, его тупое лицо, а самое главное – меня трясёт от мысли, что если это чудище начнёт ко мне цепляться – я не смогу с ним лебезить, как Володя. Именно этим я его и заинтересовал.
И вот смотрит Паша на меня, как на невесту, зорко выискивает, в чём подвох-то?.. Ох, и горькой будет расплата, если Паша разочаруется…
— Да брось ты его!,– Володя смеётся, в шутку толкая Эдика под зад коленом,– Нажрался, сука…
И тут я взбесился.
Прижав Володю к стене, злобной рожей я дышу на него снизу, раздувая ноздри:
— Сказал – не трогай его!.. Видишь – плохо пацану!..
Володя лыбится, мягко расцепляет мои руки, примирительно кивает Паше:
— Пошли, братан!..
… Чуйка моя, чуйка… Откуда, каким боком, каким дальним предком я одарён этим животным своим предчувствием? Сколько раз выносила она меня из заварух, что после вспоминаешь, удивляясь – ведь должны же были грохнуть, и как не грохнули-то?.. Злоба-злобой, это конечно же хорошо. Кто-то сказал: “Гнев – плохой советчик”. Нет, граждане. Именно вспышка лютой злобы ни раз выносила меня, словно боевой конь, из беды. Ослеплённый гневом, вы, презрев опасность, кидаетесь в бой, атакуя молниеносно, храбро и точно, и противник, очарованный вашей скоростью, бежит, поджав хвост… Сам убеждался ни раз. Злоба бывает разной.
Всё произошло так быстро, что потом этот момент я вспоминал с недоумением, удивляясь этому новому чувству – я боюсь вспоминать некоторые вещи. Вернее, вспоминаю с опаской, осторожно, как грязную прилипшую повязку снимаю с засохшей раны. Ни с того ни с сего вдруг нахлынет в памяти какое-то давнее событие, а вы сразу же мотаете головой, словно лошадь от дурного сна, отгоняя от себя неприятные или страшные воспоминания.
Володя отошёл от дверного проёма, и своим собачьим нюхом в долю секунды я отчётливо увидел, как вставший в самом начале вагона “на атас” Васёк кивнул Паше, а Паша, поймав “маяк”, тоже кивнул в ответ. Заняв позицию, полностью перекрывая проход, здоровяк, словно боксёр перед гонгом, расставил пошире ноги и хрустнул пальцами рук за спиной.
— Слышь!..,– бросает он Володе, который ни чего не видит, и всё виснет на мне, слюняво и дурашливо чего-то объясняя.
Паша нетерпеливо взбрыкнул жирной ляжкой, но я его опередил. Небрежно и сильно отталкивая от себя Володю, я говорю по возможности громко, удивляясь своему спокойствию:
— Да отвали ты уже, дебил! Ты не видишь…
Володя машинально заваливается на меня по инерции, и я толкаю его так, что он падает, толкая Пашу дальше.
— Ты не видишь, сука тупая, тебя сюда резать привели?
Мои слова звучат так эффектно, что Паша замер, забыв на мгновение стряхнуть с себя Володю.
— Чё, Паша… Делай!.,– говорю, поднимая кулаки.
Этот момент мне вспоминать почему-то стыдно. Я – тощее пьяное щущиство, ощетинился и встал в боевую стойку, и так и сказал:
— Чё, Паша… Делай.
Не успевающий удивляться моей прыти Паша, невольно залюбовался мною, слабо отмахиваясь от слюней Володи, как от назойливой мухи:
— Да отвали ты уже…
Меня колотило внутри, и я боялся споткнуться о свои же ноги, и растянуться прямо тут в тамбуре, когда Паша, намереваясь чего-то сказать, протянул ко мне руку, и в это же время опостылевший всем Володя в очередной раз повис на Пашиной руке “братаннн!”, а я, вздрогнув, машинально ударил Пашу кулаком в челюсть…
Всё замерло и остановилось. Поезду кто-то прогудел впереди, вагон накренился, и мы синхронно поставили руки на стену.
Паша засмеялся с удовольствием и медленно вышел, прикрыв дверь.
Я трясся так, что не мог идти. Повернулся к Эдику:
— Пошли…
Совсем плохо другу моему, смотрю я…
Сколько раз я вот так же зарекался… И выворачивает его наизнанку, а что внутри, что снаружи, пусто. Холодрыга зловонная. И хреново Эдику, и вагон трясёт, и качается всё, а тут вся эта история.
— Алик!,– озираясь на дверь, ко мне тут же кидается Володя, увидев, что Паша вышел, жарко шепчет плаксивым лицом,– Я им деньги отдал!.. Алик!.. Чё делать?… А?.. Я им…
Я мрачно гляжу на придурка, ещё разгорячённый вознёй, тоже с опаской поглядывая на дверь:
— Лучше бы ты им свою жопу…
— Алик!..,– Володя заливается слезами, хватает меня за шиворот,– Чё делать?.. Он сказал, что ему разменять надо… А я…
— Кто сказал?
— Да этот… Как его?… Серёга!.. Сказал, что ему надо пару штук по стольникам разменять,– Володя кривит лицо, быстро озираясь, и шепчет в лицо горячо, как молитву читает,– Почти четыре тысячи взял, сука!.. Деньги чужи-ие… Чё делать, Алик?!..
С трудом сдерживаясь, чтобы не ударить Володю, я тащу за талию совсем слабого Эдю, и Эдя болтается в моих руках, как сосиска, а Володя путается перед нами, аж пнуть охота.
— Отвали!.. Дай, я спать его уложу.
Мы вышли из тамбура и увидели в проходе ментов.
Три мента, два сержанта и летёха, один с автоматом.
Чуть не сбив с ног, буквально по нам, Володя кинулся по проходу, махая рукой:
— Товарищ мильцанер!.. Товарищ мильцанер!..
А менты уже остановились возле этих бандюг, первый фуражку на затылок сдвинул:
— Здоровы были!..
Тут же кто-то звонко шлёпнул ладонями, и послышался смех.
— Сёмочка!.. Кого я вижу!.. Кормилец ты мой!.. Всё трудишься?..
Виктор вскочил и чуть приобнял летёху, и тот чуть брезгливо придержал Виктора, сохраняя мундир:
— Тиш-тиш…
— А я смотрю – мать моя женщина!..,– сладко поёт Виктор, широко раскидывая руки,– Сёмочка идёт!.. Как ты, мил мой?.. Всё на посту, да на посту?..
Два рослых сержанта сзади скучно замерли, опершись спинами о поручни.
— Накатишь, Сём?,– Виктор прищурился, улыбаясь шаловливо, просительно шепчет, играючи,– А?.. Сём?.. По полтинничку? С хлопцами?.. А?.. Ну, я очень прошу… Ни куда твоя служба не денется… Ну, пожалуйста, Сём!..
А пузатый Сёмочка глазки замаслил, для форсу ерепенится, руку выдёргивает слабо:
— Сдурел ты, Витёк?..,– оглянулся, испуганно смеясь, будто ему глупость предлагают.
И Серёга с Васьком стоят счастливые, руки по швам, не налюбуются на Сёмочку.
Эх!.. И… Уговорили Сёмочку на силу!.. В первый и в последний раз Сёма согласился.
Тут же моментально стаканчики протёрты, водка нОлита, колбаска постругана.
Хлопцы дружно вздрогнули, и в гробовой тишине ахнули:
— За ВДВ!
— Колбаски возьмёшь?,– Виктор опять лизаться лезет. Спрашивает так, будто уже час уговаривает, того гляди прослезится, — Возьми, Сём!.. Ну, я очень прошу тебя!.. Колбаска хоро-ошая!.. А тебе с ребятками ещё полночи служить-то…
И тут же моментально пакетик организован, шесть бутылочек водки и сервелатика десяток палочек…
И летёха вздыхает, головой качая, лишь из вежливости уступая такому напору…
Воспользовавшись этой идиллией, я протискиваюсь незаметно по проходу с Эдиком, и слышу сзади, как Володя, вежливо подождав, пока менты закусят, твёрдо постучал в стеночку:
— Товарищ милиционер!.. А вот эти граждане у меня деньги взяли…

… С Эдиком мы доехали до Москвы, и мухами смылись из поезда, нахлобучив шапки на рожи.
Набрали товара, купив билеты назад, и без проблем добрались до дома, не показывая носа из купе. Под очень хороший процент мы сдали сразу всю аппаратуру одному оптовику, и он обещал расплатиться в течении недели. И больше мы этого оптовика никогда не видели.
Судьба Володи мне тоже не известна.

6 комментариев

  1. Чем мы с вами похожи, Алик: я тоже от страха наглею. И именно ЭТО меня вывозило из очень непростых ситуаций. Не зря говорят, что нахальство – второе счастье. И таким наглецам, как правило, ещё и ангелы-хранители активно помогают.)))
    Прочитала с большим интересом: очень выпукло описано и достоверно.

    • Тут скорее всего не наглость, а животный инстинкт, Наташа. Я часто удивляю супругу, “предугадывая” несчастья. Тучная мадам на каблуках лезет на обледеневшую ступеньку, и я отчётливо вижу – она сейчас грохнется… Так и в общении с уродами – я наверняка предугадываю их намерения. А бить на опережение всегда отрезвляюще воздействует.

Оставить комментарий

Войти с помощью: 

Алик Гасанов

Чтобы объяснить, откуда я родом, обычно спрашиваю: фильм "Белое солнце пустыни" помните? Вот я именно из тех краёв. Родился и вырос я на берегу Каспия, в г. Актау (бывший Шевченко). Сочиняю редко, чаще пересказываю реальные истории. В своих повествованиях прежде всего я ценю уважительное отношение к читателю. Просто рассказываю историю, а о чём она - каждый поймёт по своему.

Вход

Войти с помощью: 

Сейчас на сайте

Никого нет on-line