3…– Па-ба-та-ре-е-е-я-а-м!…,– орал Серёга Двадненко страшным зычным голосом, подняв пистолет, словно саблю, — Оско-олочны-ым!…,– хмурым кивком он убеждался, что я готов к бою,– о-г-О-ОНЬ!…
— Трра-та-та-та-та-та!,– я проводил маминой скалкой по батарее отопления вправо, а потом опять налево,– Тра-та-та-та-та-та-та!…
— Огонь!,– не унимался Серёга, давая отмашку пистолетом.
— Тра-та-та-та-та-та-та!!..,– строчил я, и грохот уходил резонансом вверх по трубам, оглушая всю квартиру.
— Огонь, товарищи!..,– орал Серёга беспощадно.
— Тра-та-та-та-та-та-та!!!…
— Огонь!..
… Так играть мы могли бесконечно.
Фашисты не отставали ни на шаг. Они лезли в окна, высовывали свои мерзкие рожи в рогатых касках из-за угла коридора, стреляли в нас из автоматов.
— Ханды хох!..,– кричали они серёгиным голосом,– Русиш швайн! Ханды хох!..
— Тив!.. Тив!..,– свистели фашистские пули прямо возле уха, и мы отмахивались от них, как от мух.
— Косой!,– страшным хохотом торжествовал я, открывая ответный огонь из скалки, мгновенно ставшей ружьём,– Тив!.. Тив!.. Та-да-да-да-да-да!..
И тут Серёга взбрыкивал, поймав пулю грудью, замирал, и стал припадать набок…
Горько глянув на ладонь, отнятую от простреленной груди, он мучительно морщился, сожалея, что секунды его сочтены, и из последних сил с ненавистью швырял в подбегающих фашистов гранату.
— БДЫШШ!..,– бомба разрывалась ужасающими разрушениями, и фашисты разлетались, словно салют.
— БЫ-ДЫШШШ!!!,– ещё громче разрывалась моя граната, и я тоже вскакивал, сражённый автоматной очередью,– Тыжь-тыжь-тыжь-тыжь!..
… Умирал я всегда намного лучше.
Серёга даже прекращал бой, чтобы поучиться. Опершись на локоть, он с интересом смотрит, как я, согнувшись пополам, на заплетающихся ногах, сбивая по пути стулья, две минуты отрешённо угасаю, из последних сил стараясь устоять, но силы покидают меня, потому что даже в раненного в меня фашисты стреляют со всех сторон, и каждый выстрел сотрясает меня то в спину, то в грудь… И вот уже всё кончено… Израненный и слабый, я целюсь дрожащей скалкой, надеясь уложить ещё парочку, но… Без чувств, со стеклянными глазами, обрушиваюсь спиленной веткой на пол, совершенно не заботясь о близости дивана.
Серёга всегда завидовал этому моему таланту.
Так эффектно грохнуться в нашем дворе мог только я. И в этом был свой резон, между прочим. После очередного боя, полежав “мёртвыми” для приличия пару минут, мы осматривали раны. И тут выясняется, что Серёга, сражённый четырьмя выстрелами в грудь – целенький, как исусик. А у меня всё на месте. И локоть сбит, и колено расцарапано. Да и целый двор свидетелей обычно у меня был, и все видели, как замечательно я шарахался когда-то на асфальте, на полном бегу, подорвавшись на вражеской мине!
А потом мы перебежками пробегали через стройку, удивляя рабочих, ползли всем табором в пыли и песке, продираясь под заборами, чтобы подорвать вражеский поезд. И тут я тоже был на высоте, когда здоровенный злющий дядька всем на зависть вытаскивал меня с гранатой в руке за ухо из-под бульдозера.
… После боёв мы собирались возле качелей, бурно обсуждая произошедшее. Тут тоже нужно было держать ухо востро. Просто выиграть бой было недостаточно. Нужно было тщательно пояснить, перекричав участников, и обсудить все наиболее эффектные сцены, и не было более ценного, чем когда кто-то из девчонок взахлёб вдруг начинала комментировать всем только что увиденное:
— А они такие – тив-тив!.. А он такой – “А-а-а!”…,– и девочка бездарно и потешно показывала, как героически умирал Серёга, и все смеялись, и я снисходительно ждал своей очереди, и на меня смотрели с восхищением и ужасом. Мои подвиги становились всё неподражаемее. Падение с лавочки в песочницу – это старьё прошлого театрального сезона. А я почти неделю ходил под двору, сияя орденами славы и “зелёнкой”, после своего умопомрачительного трюка “гараж – куст шиповника – тротуар”, за который мама выдрала меня свежевыжатой тряпкой.
… Тревожное было детство, товарищи…
Ох, тревожное…
…– А он такой из последних сил… Бдыщь!..