… Да-да, никакой связи не было с тем, что я увидел тогда в отражении медного самовара, и событием, которое почему-то описываю сейчас.
… Без особой грубости, но настойчиво, странного вида моложавый мужчина с лихими бакенбардами втолкнул вдруг меня в комнату:
…– Полюбуйтесь, господа, какой интересный субъект!.. Какие забавные разговоры он разговаривает…
И мы вошли в просторную комната в стиле конца восемнадцатого века, обставленную словно для съёмки фильма, и весьма талантливо обставленную, между прочим. 
Паркет блестит тускло вокруг огромного тяжёлого ковра, низкие окна с широченными подоконниками полузакрыты кружевными занавесочками. В комнате пахнет горьким дымком и едой. Что-то горячее и вкусное, словно борщ где-то закипает.
…– Совершенно необыкновенный субъект!.. Совершенно!..,– незнакомец похлопал меня сзади по правой лопатке,– Полюбуйтесь, Мария Ивановна!..
Меня выставили в центр комнаты, словно рабыню на рынке.
У окна небольшой столик чуть ни до полу устелен тяжёлой белой скатертью, и на столе накрыто к обеду. Фарфоровый сервиз, салатница, булки, и в изящной высокой корзинке кроваво-жёлтые яблоки.
У стола женщина удивительного вида. Розовое платье с корсетом, сложного плетения причёска убрала волосы в греческом стиле, а на руках у женщины мальчик лет пяти в мягком камзоле и с дудкой в руке. Напротив её два мужика, разодетых, как столичные доктора…
Удивление моё возрастало по мере увиденного!
Мало того, что оба господина были бородаты и в старомодных френчах, так и у одного из них в глазу сиял золотой монокль!
— Что случилось у вас, Николай Палыч?,– изящный бородач поднял бровь, отчего монокль метко упал ему в ладонь, и мужик вынул платок, и дыхнул в окуляр.
— Совершенно интересный персонаж, Павел Ильич!.. Что-то потрясающее!.. Вы только послушайте, чего он тут нагородил!.. Что-то совершенно потрясающее!.. Ах, ах, ах…,– засмеялся мой конвоир, галантно пройдя через ковёр к великолепному креслу-качалке, небрежно укрытому медвежьей шкурой, расположился на ней, закинув ногу на ногу, и уставился на меня с обожанием, присоединившись к остальным,– Прошу вас, милейший!.. Я буду очень вам признателен, располагайтесь, где вам будет угодно!.. Присаживайтесь!..,– он учтиво склонил голову не меняя весёлого выражения, и мягко повёл рукой, указывая мне на массивное кресло у камина, и далее затем на жесткий кривоногий диванчик с кожаными вензелями на турецких подушках,– Извольте!.. Располагайтесь!..,– и повернул голову в сторону двери в дальнем углу,– Николаша!..
Я почему-то разозлился, и одновременно с этим любопытство моё привычно разыграло во мне смелость мою дурашливую. Сев напротив этого Николая Палыча в кресло, я демонстративно расположился максимально комфортно, показывая, что объект для насмешек в моём лице выбран им поспешно и безрассудно:
— Благодарю вас, — говорю громко.
Тут же из указанной двери вышел огромный бородатый мужик в косоворотке и шароварах:
— Чего изволите, Николай Павлович?,– осторожно гремит он басом.
— Покормите нашего гостя, сударь. Чего вы изволите, уважаемый?,– щёголь опять сидя склонился предо мной в едком реверансе,– Вы голодны?.. Водочки может?.. Закусок?..
— Расстягаи подошли нонче знатные, барин…,– гудит басом Николаша,– Да щи Акулька вот-вот снесёт. Больно хороши щи удались, Николай Павлович… Извольте радовать…
Я не переставал удивляться, не успевая впитывать в голову то, что вижу и слышу,
и все уставились на меня, и я запнулся, вспоминая, чего такое “расстягаи”, и женщина спустила мальчика на пол, и улыбается мне:
— Благоволите отобедать с нами, милейший. Как величать вас, простите Христа ради?..
— Алик. Гм…
Пауза повисла секундная, и красавица улыбнулась:
— Простите?..
— Алик… Алик Агаевич.
Все уставились на меня с интересом, видимо пробуя на вкус диковинное имя.
— Какими судьбами к нам?.. Алик Агеевич… По делам службы, или…?
— Проездом я, матушка,– совсем неожиданно отвечаю, машинально намереваясь ехидничать в тон светской беседы, но “матушка” моя не возымела никакого эффекта, и вот меня опять рассматривают с интересом, словно говорящую муху.
…– Разрешите полюбопытствовать!.. Вы, видимо поляк?.. Простите, сударь, но ваше произношение весьма забавно в этих местах. Или может быть вы венгерского какого происхождения?..,– седой красавец-мужчина в бежевом костюме заговорил наконец, заёрзал венским стулом, в совершенном замешательстве рассматривая мои кроссовки и яркую надпись “Reebok” на куртке.
Я не успевал отвечать, и огромный Николаша с рушником на плече бесшумно припёр небольшой медный таз с чистой золотой водой внутри, аккуратно подставил этот таз ко мне сбоку. Я опешил, но среагировал достойно, что присутствующие оценили. Вымыв руки, я встал, вытер их собственным платком из кармана, что тоже было подмечено:
— Спасибо.
Николаша молча ушёл, недоуменно косясь на телефон, вынутый мною вместе с платком.

… Совершенно непонятным образом, проездом из Москвы в Минск, на вокзале маленькой автостанции близ Белыничей, я грыз душистые мятные сушки с чаем, глазея в жаркий самовар, и вдруг оказался тут.
Телефон мой грозился разрядиться, и связь была дрянной, и я, бродя по сонному пустому вокзалу, “искал связь”, и вышел на угол перрона от нечего делать, где и столкнулся с этим странным Николаем Павловичем.
Одетый в гусарские панталоны и ментик, в высоком картузе и с усами, переходящими в бакены, Николай Павлович потряс меня так, что я даже не засмеялся:
— Честь имею, сударь,– он приставил два пальца к козырьку.
— Здоров, — говорю.
— Вы чьего поместья будете, голубчик?,– гусар снял высокую перчатку, почесал мизинцем лоб над бровью.
… И вот мы разговорились, удивляя друг друга совершенным непониманием.
Я спросил его, где тут можно найти банкомат? И гусар, непонятно что вообразив, задрал брови, удивляясь, и чего-то мне пояснял про бильярд, которого я “вряд ли сыщу даже и в самих Белынычах, а тем паче близ имения его сиятельства госпожи Поклонских”…
Занудный тип по своей натуре, я склонен к молчаливому едкому оцепенению в комичных ситуациях, и близкие мои давно уже оставили все попытки развеселить меня, а тем более разыграть как-то. Ибо занятие это бесполезное. Весьма скудный на эмоции, я вижусь окружаемыми хмурым нелюдимым прыщом, склонным к истеричной амбициозности, что вполне заслуженно и справедливо, и потому всем своим знакомым и близким я плачу той же самой монетой – являюсь указанным прыщом. И вот между мной и незнакомцем завязывается уже нелепая беседа, нарастающая абсурдом по мере продвижения, и незнакомец мой, обременённый лихой смелостью и благородной своей решительностью, вопросы ставит по-военному точно и смело, а я же, явно старше его, не смотря на проигрыш в росте, закалённый в баталиях беспробудного хамства московского метро, тоже не уступаю в благородстве, и не опускаюсь до пошлости, но отвечаю не менее колючими наводящими вопросами, ввергая собеседника в крайнее удивление чёткостью своей речи при значительной скромности одеяния.
И вот мы разговорились уже до того, что странный незнакомец, явно раздосадованный моим дерзким бесстрашием, проигрывая в словесных выпадах атаку за атакой, вдруг начинает смеяться, озарённый догадкой:
— Да вы, видимо, пьяны, сударь мой?.. Простите, ей-богу… Ха-ха-ха-ха!.. Не иначе дерябнули наливочки-то?..,– и хохочет в голос, откидывая голову, и придерживая прекрасную шашку, болтающуюся у него на бедре, и вот он успокоился, и смотрит уже весело, приняв эту свою догадку удачной.
… И вот через час я уже обедаю в совершенно удивительном месте. Сижу я за столом в высоком кресле с массивными кожаными подлокотниками, чего не делал раньше, и это удивительно очень. Передо мной выставлены несколько блюд, и кружева в льняных салфетках покорно примяты серебряными витыми ложками и вилками, и я понимаю, что я свихнулся, потому что один из мужчин закурил сигару, вынув оную из уютного ящичка, и отложил в сторону газету, на которой я своими глазами увидел, что это “Московския ведомости”, Его Императорского Величества типография на общественных паях братьев Троепольских и с компанией… И выпуск той газеты №-18, и дата под номером – 22 сентября, 1824 года от Рождества Христова…
…–Нет-нет, позвольте, я прошу вас!..,– смеялся Илья Иваныч, выхватывая из рук Николая Павловича мой телефон, и разглядывал его, стараясь сохранить пренебрежение,– То есть вы утверждаете, что сия безделица, ха-ха-ха…,– он картинно сдерживал смех, но смеётся на публику, я вижу, и бросает быстрые взгляды на женщину,– Сия штукенция… Ха-ха!.. Вполне может не только вместить в себе монограф, как вы тут объясняете нам, но ещё и хранить в себе некие какие картинки?.. Ха-ха-ха!..
— А так же и музыку…
— Ха-ха-ха-ха!.., — все трое мужчин взрываются смехом, откидываясь на спинки и переглядываясь друг с другом с удовольствием,– Кулибин!.. Накажи меня бог – Кулибин, да и только… Ха-ха-ха-ха!..
— А лучше сказать – барон Мунхаузен, Николай Палыч!..
— Ха-ха-ха-ха!..
И я подождал, пока они успокоятся, и вежливо протянул руку за телефоном:
— Можно?..
— Да-да… Извольте.
— И не только музыка, между прочим…
— Ха-ха… Да-да… А так же и театр с артистами!.. Ха-ха-ха-ха!..
— Да-да… Вся опера и “Эрмитаж” в этой штуковине… Ха-ха-ха-ха!..
— Ну, прекратите, господа…,– красавица женщина смотрела на меня, улыбаясь исподлобья, — Наш гость шутит, а вы так не добро принимаете его благие порывы развеселить нас… Оставьте, Николя!.. Право, неловко уж…
В комнату вошёл Николаша:
— Пироги-то нести, Анна Семёновна?
— Неси, душа моя…
— Ах, ах, ах, ах!.. Ох, спасибо вам, насмешил, ей-богу!..
И мы опять пили чай, и я помалкивал в тряпочку, вертя в руках разряженный свой телефон, и представляя, какой бы эффект сейчас я тут наделал, включив им на всю громкость мой любимый “Рамштайн”, к примеру…
Так вот с молчаливой улыбочкой врубить им “Ду хаст”, и пусть поржут…
И пока они таращат глаза, пофоткать их, и тут же показать им эти фото… Или видео записать, задавая дурацкие вопросы…
И совершенно расстроенный и злой, в обычном своём настроении, я проснулся уже в поезде, подходящем к Минску, и солнышко слепило в окно, а по чистейшему перрону шёл носильщик, толкая перед собой пустую широкую тележку, и выпускал дыханием пар в морозный искрящийся воздух…
И я хмуро смотрел в телефон, а связи как не было, так и нет её ни фига…