“… Что это вы всё про котов, да про котов? Скучно!.. Сочините что-нибудь такое, чтобы захватывало и удивляло. Вы ведь умеете, я знаю!..” (из переписки, Александра, г. Уфа)

… “Сочините”! Хорошенькое дело, Шурочка! И кто вам сказал, что я сочиняю? При моей-то убогой фантазии. Нет, милочка, я не сочиняю, ибо к занятию этому не имею я ни каких навыков и талантов. Мои рассказы разве что чистосердечным признанием назвать можно. Ну, или явкой с повинной.
… А служил у нас Витя из Питера.
Уже в те времена название этого великого города в данной интерпретации меня слегка коробило, но я принимал его как неизбежность. И вот, короче, служил у нас Витя, и Витя неплохо рисовал, между прочим, и Витю скоро “заметили”, и вот Витя уже в клубе офицерском плакаты малюет, и до того хорошо малюет, что Вите-собаке даже кабинетик выделили, и Витя-сука такая даже на проверку приходит с безобразным опозданием в полтора часа ко всеобщей нашей зависти, и Витю за это ни кто не трогает, потому как Витя теперь – “писарь”.
Знаете, есть такая каста солдат, которые живут в особом ритме, с целой кучей персональных обязанностей, и, соответственно, с такой же кучей поблажек. Витя вон в пять утра встал, оделся, и пошуровал в клуб, так как ему майор Трегуб строго-настрого наказал плакат до обеда закончить, и так и кричал в окошко:
…– Короче, я на тебя надеюсь, Витёк!
Он (майор Трегуб) не отчеканил как обычно:
— Рядовой такой-то! Приказываю вам закончить афишу до 15.00.
Нет. Он так и прокричал Вите, отхлёбывая чай из кружки, мол, Витёк, ты уж постарайся! Ещё бы добавил “братишка”, чтобы мы совсем бы охренели все.
И вот Витёк пошёл уже по своим делам, и Витьку наша зарядка и построение – начхать и растереть, ей-богу!
И приходит Витя чуть не заполночь. А то и вообще не приходит. И все знают – Витя в клубе малюет очередной шедевр, а это вам не хухры-мухры, и не игрушки-построюшки-стрельбы там и всякая фигня. И возвращается Витя уставший, шо Золушка, и весь краской перепачканный…
Витя и ко мне, между прочим, подкатывал. Да!.. Мол, чё, Алик? Пойдёшь ко мне в помощники?.. Я если чё, словечко замолвлю, говорит.
Я же тоже слегка рисую, и вот Вите короче говоря наследник нужен был.
И я даже пару раз наведывался к Вите в его каморку, и в каморке этой, словно в мастерской Микеланджело, чё только нету… И ватману там кипы, и красок разных, а кистей столько – ну хоть печку ими топи!..
И тут выяснилось, что Витя – “торчок”.
Витя надышится нитро-краски, нанюхается ацетону, и у Вити крыша съедет набекрень, и Витя в таком состоянии творит творчество…
Наркоманов я повидал видимо-невидимо, а вот двадцатилетнего “токсика” наблюдать было удивительно. Высокий чистоплотный парень, одет с иголочки, неглупый и весьма талантливый (уж поверьте, я знаю чё говорю), Витя пошло “дыхал” всё, что только может одурманить, и у Вити слезились и краснели глаза, и Витя всё время облизывал сухие губы, и удивлял непредсказуемой реакцией.
Ни с того ни с сего он вдруг говорил совершенно безобидную фразу сам себе, и тут же давился смехом, переходящим в судорожный спазм, либо уходил в глубокий философский ступор, выдавая потрясающие умозаключения.
Например, Витя как-то случайно расчувствовался, вспоминая свою зазнобу на гражданке (чё ещё в армии делать-то, как не зазноб вспоминать?), и вот Витя девушку свою нахваливает, и говорит с нежностью, с любовью вспоминая:
…– А потом мы на пляже с ней одни остались… Все ушли танцевать, а я остался с Викой… Просто сидели, болтали… И я ел шашлык из её рук…
Витя осёкся, задумался, и, совершенно спокойно, даже со смешком, развил тему про “шашлык из её рук”:
…– Прикинь?.. Шашлык из её рук,– смеётся,– Нефигово звучит… Аккуратно нарезать, в уксусе замариновать руки женские… Хаваешь такой,– Витя мастерски показывает, как он стаскивает с шампура кусок зубами,– З-з-зык!.. З-з-зык!.. Ха-ха-ха!..
И становится жутковато, а Витя уходит в раж, и словно кино смотрит:
…– Пальцы с ногтями такие… Ха-ха-ха… Обгорелыми… З-з-зык!.. С шампура… Ха-ха-ха!.. “Шашлык из её рук”!.. Прикинь?..
И Витя смеялся тихо, но с силой, до спазма, выкатывая глаза, и сгибаясь пополам. До слёз на бледной роже с красными глазами…
Точно такие же лица я видел как-то в увольнении.
По Москве мы гуляем в увольнении как-то.
Улица – дорога и тротуары по обе стороны.
Народ течёт хмурой толпой, машины ползут гуськом. Свободного места ни сантиметра.
В необъятной толчее гробовое молчание, только машины редко постанывают, и реклама нет-нет гавкнет очередную гадость.
Вдруг я вижу, как от тротуара к тротуару через дорогу рванул рослый парень, на ходу разматывая красно-белую ленту. В две секунды лента натянута, и вдоль неё несколько парней вежливо ладони подымают:
— Минуточку! Закрыто!
И народ останавливается, брови подымая, и на ленту смотрит. Шо такое?
Представьте, в Москве, в час пик, среди бела дня – взять и перекрыть улицу? И тротуары и дорогу сразу! За полминуты собирается толпища в миллион человек!
Ленту порвали, кто-то орёт, сумятица, бардак, и этого уже достаточно – мгновенно на удобных развилках выставляется ящик, на ящик запрыгивает один из парней с рупором:
— Россия – вперёд!.. Фашизм не пройдёт!.. Сколько можно терпеть произвол?!..
Возле ящика вдруг целая группа “прохожих” эхом повторяют кричалку:
— Россия!.. Вперёд!..
Народ напирает, кто-то сумку уронил.
— А шо случилось?
— Да задолбал этот Горбачев…
— Хватит терпеть!..
И разговоры по толпе самые удивительные по тематике и выводам:
–… И ещё хуже будет, товарищи!..
–… На семнадцать процентов понизили!..
–… И заводы все позакрывают – вот увидите!..
Со всех сторон подтягивается милиция, и я вижу, как милицию встречают с радостью.
— Коля, Зина, давайте!..
И высокий парень, отводя глаза в сторону, подталкивает совершенно пьяную бабушку в орденах к ближайшему менту. И бабушка чего-то ему лопочет, а толпа всё напирает, и вот уже бабушку уронили, а мент недоумевает, чего это она вдруг? А бабушка орёт чего-то, лёжа, а “рупоры” уже гремят:
…– Власть, которая избивает наших ветеранов!.. Власть, которая ворует наши деньги!.. Власть, которая не может управлять страной!..
— А чё случилось-то?,– девушка-студентка, замёрзшая, как собака, чуть не плачет,– Можно мне пройти?
— Да менты ветеранов бьют!.. Опять!..
— Ещё хуже будет! Вот посмотрите!..
— Хачиков приваживают!.. Житья нет русскому человеку!..
С этажей со всех сторон щёлкают фотоаппараты. Бабушку и сфоткали, и на видео записали восемь раз. Бабушку поднять пытались, а бабушка орёт благим матом, вставать не хочет, а фотоаппараты строчат, как швейные машинки… А на ящиках стоят рослые бледные парни с красными глазами…
“… В Москве прошёл многотысячный марш несогласных с нынешней властью”,– писали газеты потом. И фото бабушки с разбитым носом… Крупным планом.
А Витя наш загнулся таки.
Витя перестарался как-то. Нанюхался краски, сидя в своём кабинетике. Помещение маленькое. И так вонизма этой краской, ещё этот Витя с тряпочкой.
Майор Трегуб голову особо не ломал.
…– Так и пиши. Чё, первый раз, что-ли?.. “Выполняя конституционный долг…”,– диктовал он хорошенькой грудастой прапорщице.
Девяносто первый год шёл…