— Ста-ановись!
Команда заметалась нескладным эхом на разный лад, повторяемая взводными.
— Становись! Живее там! Становись! Хорош валяться!
Пыльные и растрёпанные, таращась друг на друга чумазыми потными лицами, горе-бойцы вяло строились в кривую шеренгу, гремя котелками.
— Хорош отряхиваться! Не пыли! Становись там уже! Р-равняйсь! Слышь, ты!
— Равняйсь!, — эхом вторили взводные, — Слухай команду! Эй! Кто не могёт стоять – садись уттуточки. Слышь, чё ты там? Зацепило? Эй!.. Садись ко всем. Садись, говорю, оглобля!..
С десяток потрёпанных раненых усадили поодаль, двоих ещё живых подтащили за подмышки.
— Равняйсь! Р-равняйсь, говорю!
Все замерли. Командир прислушался к стрекоту в пшенице по кромке пыльной просёлочной дороги.
— Смирно! Слушай приказ!

… Час назад рота добровольческого ополчения Новозаводского красного пехотного полка в количестве 98-ми солдат прибыла на подступ к этой пыльной, до одури жаркой высотке близ деревни со смешным названием Коловражкино. Разношёрстный народ шёл гуськом по-четверо в ряд. Пару часов балагурили, кой-где даже пели, а последние четыре часа шли молча, злые и разморенные жарой и пылью. Трактористы, конюхи, учителя, кого тут только не было. Самое тяжкое в пехотном солдатском деле, это то, что никогда ни знаешь, куда идёшь и сколько ещё идти. Деревенским проще. Идут, сопят, молча. Городской «цыпе» оно труднее. И тяжесть тащить не приучены и жары не знают. Остановив строй вдоль края белой от пыли пшеницы, командир вышел к середине строя и пять минут орал благим матом. Что, мол, «… нам предстоит!», что «мол, важная задача!..» Было понятно, что надо залечь, окопаться, ждать, без приказа себя не проявлять… А где тут залечь? Пшеница и небо. Пекло звенящее, летнее…
— … И пускай не думает фашистская мразь, что нас сломить может! Это только начало нашей победоносной…
… Завалясь кто куда, ждали несколько часов. Взводные покрикивали, что бы никто не вставал, не курил, когда вдали переливающейся маревом дороги чёрными жирными мухами показались четыре мотоцикла. Разведка. Бесконечно долго тарахтя в огромном облаке пыли, они остановились с края поля, в полусотне метров от ближайших бойцов. Смотрели в бинокли, вытирая лбы, тихо переговариваясь. Всё тихо! Проезжайте с богом дальше. Всё тихо!.. Один очкастый беззвучно покрикивая, рукой показал на большой, с метр высотой, камень почти в серёдке небольшого поля. Подъехали другие, стали глазеть на камень. Очкастый передёрнул затвор и выпустил длинную очередь в камень. Посмотрели на искры, поцокали языками, посмеялись. Стали закуривать, щерясь из-под ладоней вдаль дороги. Расселись в мотоциклы. Очкастый, откинув костлявый локоть, пил из фляги. Не спеша тронулись в обратную сторону. Вот тут и произошло…
— … Стой!.. Куды?!! Стой, говорю! Лягай, дура! Лягай, с-сукин сын!, — взводный орал шёпотом, подпрыгивая на корточках, как курица, — Лягай, сука такая! Лягай, говорю, курва!
Из придорожной канавы, на ходу снимая рубаху и бросив винтовку, в сторону камня бежит боец. Продираясь сквозь густую пшеницу, он кричит: «Гори-и-им! Горим, братцы! Хлеб горит!..» Из-за бугорка у кустарника высунулось осатанелое лицо командира, сбоку в махоньком овражке встали и озираются ещё двое. Очкастый-первый оглянулся и махнул рукой. Мотоциклы остановились, уставились, как тот шлёпает рубахой по пшенице возле камня, тушит занявшиеся колосья… Немцы всем гуртом дали очередями в сторону наших бойцов, а потом газанули со всех сил.
… — И пусть не думает!, — командир докричал наконец свои проклятия, и на минуту замолк, хмуро осмотрев нестройный строй. Повернулся к правому флангу, — Коровин! Давай сюда… этого! Как его там?…
Взводный за шиворот выволок из конца строя испачканного сажей Ваньку. По строю пролетел говорок:
— А кто такой?
— Та Ванька-чудик. Дурачок с Фабричного…
— Почему «дурачок»?
— Тихо там, в строю!!.
— Та дурковатый який-то… То воробью ногу бинтуе… То ужаку не дае вбыть…
— Какую ужаку?
— Змеюка нынче ползэ через дорогу, хлопци хотелы штыком ее. Баловалися… Так вин чуть ни в драку… Ха-ха!..
— Разговорчики в строю! Тихо, сказал!!..
Всё-равно шушукаются то там, то сям:
— Щас по мордам получит… Как пить дать, получит…
— Командир наказал; не высовываться, так вин…
— Чудик, ей-богу…
Командир презрительно осмотрел Ваньку и прокашлялся:
— За невыполнение приказа, проявленное малодушие, трусость во время боя!.. За то, что бросил оружие!…
— … Ой, всыпят щичас…
— … Так ить… Хлеб-жышь… Грех-то…
— За паникёрство перед врагом. Приказываю! Рядового… Как там тебя?, — командир повернулся, — слышь? Фамилия как твоя?
Ванька пробурчал, шмыгая носом.
— Ну, так вот. Расстрелять к чёртовой матери. Первое отделение, выйти из строя!
… После недружного выстрела Ванька крикнул по-детски «мама!», осел на корточки и заплакал. Заваливаясь на бок в пыли, он повёл ногами и затих.

Вечером, так и не дождавшись немцев, тихо шептались, стараясь не смотреть в сторону канавы возле куста:
–… Так ить хлеб-жышь ?… Грех-жышь…. От же чудик…