… Чё-то не узнают меня в последнее время.  Куда не приеду – не узнаёт никто, хоть убей! По Москве два дня шастал, все её дырки обследовал – никто не узнаёт! Хошь верь, хошь не верь!.. Иду себе по улице, навстречу народу тьма, а я даже и лицо не прикрываю, иду, прикалываюсь. Полчаса шёл… Ни одна падла не узнала! На перекрёстке специально встал, стою руки в брюки, пять светофоров простоял, тьму-тьмущую мимо меня народа пропустил, специально локтём задевал каждого.Не узнают!!. Чуть по морде не дали. Шапку я снял, чуть куртку расстегнул, в руке свой паспорт раскрытый держу – целый час в переходе простоял! Не узнают!!! Шо за хрень твориться?.. Только мелочь стали подавать. И в Самаре тоже самое, и в Питере!.. Мимо идут – никто не узнаёт меня!.. Я на полном серьёзе!.. Полдня в центре Ульяновска простоял – бесполезно!.. Каждого десятого закурить спрашивал специально. Не узнают!.. Менты уже каждые полчаса документы спрашивают, в паспорт таращатся – не знают!.. Шо происходит, блин, товарищи?..

Кстати про ментов.  В Рязанском отделении полиции подслушал недавно. С… друганами зашёл как-то в отделение, ну и… Почти пол-третьего было ночи. Ну, и короче, сижу я себе спокойненько в КПЗ, короче говоря, и слышу, как в кабинете дознания девушка дедушку  шпили-вили… Дознание ведёт, короче. А мне из обезьянника хорошо-о всё слышно. Ночью тихо, а девушка капитанка милиции заступила на дежурство, короче, и ей всю ночь дежурить в дежурке, а я уже спать собрался, калачиком свернулся на наре, кофе пить не стал… С бутербродами… С сёмгой… И короче говоря, к капитанке приводят дедушку два ППС*-ника, и ей, короче говоря, надо у дедушки “объяснительную отобрать”. Нет, никто того дедушку на пол не повалил, пытаясь силой вытащить у него из-за пазухи объяснительную. Нет! Всё тихо и культурно. Сидят, беседы беседуют. Просто у них так называется это. У ментов. “Отобрать!” Это когда приводят в полтретьего ночи записать на бумаге, если чё-то стряслось у кого-нибудь. У них вообще много чего как-то странно называется. Прошлый раз, помню, чуть до неприятностей не дошло. До начальницы следственного отдела дошло! Кричит мне в кабинете:

— Вы что, издеваетесь? Вы не можете написать нормально? Обязательно клоунаду тут устраивать опять?..

Это в протоколе допроса я сержантку назвал «труженицей полиции». А надо писать «сотрудник». А я рогом упёрся:

— Чего же это вы меня с ошибками писать заставляете? Какая же она “сотрудник”? Она чё, мужик?.. Она – “сотрудница”. Да и какая она мне «сотрудница»? Мы что же, трудимся с ней вместе, что ли?.. Что вы мне голову тут морочите?..

Написал я им по-человечески, короче: «… и потом ко мне подошли труженицы полиции старшая сержантка Шухерман и подполковница Скотнева…» А мне они давай притензии в отделении!  Бугая позвали какого-то: «Коля! Тут помочь надо!» И вот стоит сержант Коля у меня возле уха, пузо как запаска на соседском джипе, и смотрит Коля скучно, и ждёт, когда помогать надо уже начинать.  А сержантка при Коле ещё громче давай орать, и в позы становиться:

— Проблем захотели вы, да?.. Проблем?..

Как в кине, ей-богу… А я балдею. Красивая бабёнка лет тридцати. Сиськи ни чё так… Чё ты здесь делаешь?.. Китель ушила в талию, грудь обтягивает туго, юбка чуть-чуть скрывает трусы, и… пистолет у ей ещё! Клянусь вам – у ей в кобуре ближе к попе пистолет висит!.. “Макар”!.. На кой он тебе нужен, кисуля?.. Маникюр в три сантиметра, и “Макар” на попе!.. Уронишь же на ногу, дура, педикюр поломаешь!.. Я на её ноги смотрю украдкой – в натуре на шпильках! Как и предполагал… «Патруль!», ёханый бабай…

… Короче говоря, каюсь я, товарищи. Грешен. Только во спасение плоти своей  неразумной и продал я душу свою, отступился от праведности Святой Орфографии. «Сержантку» написал сержантом, «труженников» принял сотрудниками, как и требовалось…

… И вот, короче, ко сну я готовлюсь, курточкой на наре укрываюсь, а тут кино такое. Капитанка дедушке говорит по-хорошему:

…– Нет-нет, гражданин! Вы лучше рассказывайте всё по-порядку, а я сама буду формулировать и записывать, а вы потом подпишете? Хорошо? Прочитаете внимательно всё, и подпишете?.. А то уже третий раз переписываем…

Но дед хочет писать сам, и выводит крупно на чистом листе:

«… Я,  пенсионер Борщёв Степан Иванович, одна тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения…»

— Да боже ж мой!..,– капитанка откидывается на спинку стула, дедову бумагу комкает в шарик, — вы ведь написали уже это!.. Степан Иванович!.. Где я вам столько бумаги найду?.. Говорю же вам – рассказывайте по-порядку!.. А потом запишем с вами!..

Задержанный – сторож детского садика, огромный пузатый старик с лицом Деда Мороза, здоровенной мозолистой рукою неумело держит авторучку, и хмурится виновато, говорит потрясающим басом:

— Дык я ж и рассказываю, дочка!.. Я ж и рассказываю!.. Заступил я, значит, на дежурство. Обошёл, значит, территорию. Порядок такой у нас! Обошёл территорию, значит, и здание полностью обошёл. Окны проверил. Двери. И вот, значит, ближе к полуночи сижу, чай пью, и радиу слушаю… Во-о-от. И вижу вдруг – двое кто-то прошмыгнули за окном-то!.. Думаю – шо такое?.. Я радиу вы-ыключил, встаю-у-у… И по коридорчику за ними… Они, смотрю – в сторону медкабинета, и я за ними, по коридорчику…

— Подождите-подождите… «… и заметил в окно, что мимо здания двигаются две фигуры…» Мужчины?

— Ды я же говорю – мужик и баба. Женщина… Двое!

— Ну?..

— … И оба так… бочком-бочком… И к медкабинету!.. К окнам!.. А мне Петровна строго-настрого наказывала: «Иваныч, говорит, смотри перво-наперво медкабинет!.. Там и медикамент, и финдоскоп*!» А больше у нас в садике и сохранять-то нечего!.. Ну так вот… И оне, значит, молчком-молчком, и, значит, к медкабинету. А у меня на первом этаже всегда в коридорах свет выключен. Для удобства наблюдения. Меня с улицы не видать, а я их прямо в упор изучаю. Ну вот. Остановились оне, а баба говорит мужику: «Может не надо, Сирожа? Вдруг, говорит, увидят?» Ну, я сразу и смекнул – наркоманы! Видать сильно прижало, раз в детсад полезли! А этот Сирожа зажигалкой бабе светит, в окошко заглядывает, успокаивает, сволочь: «Не бойся, говорит, сторож уже спит, говорит. Давай быстрее, говорит, а я за углом покараулю!»… Ну-у думаю-у-у-… Щас окно кокнут, и хана финдоскопу…

— Не спешите, дедушка,– строчит капитанка, начиная улыбаться,– Значит мужчина встал за угол?

–… Дык я ж чё и говорю!,– трубой гудит огромный дед, ёрзая на стульчике, платком лицо вытирает, взмок весь,– Не перебивай!.. Мне, думаешь легко?.. Ну так вот… Тут я, а тут они у окна, а тут финдоскоп!.. А мужик, значит, за углом на атаси… А баба всё на окна зыркает, приноравливается! Думаю, сейчас камушком тихонько кок! И всё!.. А я стою перед ней за окошком, и в темноте наблюдаю… И тут она… какой крендель выкидывает!.. Подымает юбку, и садится перед окном но малой нужде!.. На асфальти!.. Такая меня обида взяла, такая обида!.. На асфальти!.. Земли ей мало вишь, надо ей на асфальт под окны напустить!..,– дед хлопнул себя ладонями по коленам,– Такая обида у мене… Ну я ей в форточку и спрашиваю строго: «Что ж ты, говорю, стерва, под окны гадишь?»… А она давай бежать. Голос-то у меня от природы сильный… Вот она и…

Капитанка перестаёт писать, беззвучно и мелко трясётся от смеха, прикрыв рот ладонями, и дед обижается, видя это. Он откидывается на спинку стула, и поглядывает на девушку осуждающе. Та машет руками, извиняясь, успокаивает себя, и машет лапками перед лицом, словно веерами:

— Извините… И дальше что?..

— Что «что»?..,– старик говорит значительно тише, и мне приходится по-кошачьи прильнуть к решётке, высунув ухо в проход, чтобы не упустить не одного слова,– Эта дура давай бежать. Этот драться лезет. Сирожа-то… «Ты, говорит, специально её напугал!»… А кто её пугал? Спросил только… Что ж я её… барабаном стукнул по голове, что ли?.. Когда она присела…,– дед видит, что дознаватель опять смеётся, бросив ручку, не в силах писать, и говорит ещё тише, насупливаясь,– А она пока бежала, всё падала там. В темноте-то… А там кусты везде… А она трусишки-то с испугу… Не надела… Так и бежала… Поцарапалась вся… При чём тут я?..

А потом девушка минуту успокаивалась, и, собравшись с силами, выдохнула несколько раз, и записала всё, периодически прыская смехом, и извиняясь перед молча наблюдавшим на это дедом.

… А я лежал на наре на спине, вглядываясь в смолу потолка. Хм… “На наре, на спине…” Как в песне, ей-богу… На чём лежу-то я? На спине или на наре?  За решёткой, в самом конце ярко освещённого коридора на табурете стоит белая тарелка, в тарелке стакан, в стакане вилка и чайная ложечка. А я с этими капитанками и подполковницами совсем запутался… Так и с той тарелкой.

«…На полу стоит табурет,– размышлял я,– на табурете стоит тарелка… Или лежит?.. Странно… Тарелка и лежит, и стоит одновременно… В тарелке стоит стакан… А если его положить на бок – он будет лежать в тарелке… Хм!..»

Я встал, потрясённый.

«… В стакане стоит ложка… Как же она «стоит»? Ложка в принципе стоять не может. Ложка может только лежать. В тарелке, например. А в стакане она стоит!.. И вилка стоит. Ну, в принципе, да!.. Но почему же стакан не может стоять на тарелке?…»

Мысленно положив табурет на бок, я перевернул тарелку, и поставил на неё стакан, и всё встало на свои места! Причём стакан я поставил кверху дном, и положил на него ложку. И теперь на табурете стояла тарелка, на тарелке стоял стакан, и на нём лежала ложка.

И пока я пристраивал ко всему этому вилку, я уснул…


ППС* – пеший патруль. Патрульно-постовая служба.

финдоскоп* –  тут дедушка или приврал, или мне послышалось. Финдоскопы с 1991 года в детские сады уже не поставлялись, я это точно помню. Прошёл слух, будто они  вредные, и их быстренько поменяли на  спрекстеры.