Доктор Фершиль. (пьеса)

­­Пьеса 

 « Доктор  Фершиль »

 

 

 

 

 

А.Гасанов     gasanoff_a@mail.ru

тел:8-903-332-82-90

Действующие Лица:

Баныкин   –  Василий Васильевич, 26-30 лет

Варя  –  одета строго, но со вкусом, кружевная кофта с длинным рукавом, тёмная прямая юбка в пол, красивая, хорошие волосы собраны на голове.

Купец  Шишкин –  Пётр Ильич, 50 лет, невысокий, чуть полноват, пенсне, котелок.

Гость из Москвы – Сокольский  Иван Андреевич, якобы разорившийся заводчик, прибыл в Ставрополь по делам, 40 лет, одет как джентльмен.

Глаша – работница в доме купца, молодая крепкая девушка, хорошо одета, длинная коса.

Захар – истопник, работник. Бородатый, крепкий, на все руки мастер.  Одет чисто. Услужлив и глуповат.

Бабка – Наталья Ивановна, полная, бойкая старушка.

Коля – сын Баныкина, 7 лет.

Красноармеец – Корытин, заспанный, шинель, лапти, винтовка с примкнутым штыком.

Парень – Миколай, косоворотка светлая, штаны в сапоги, светловолосый,  30 лет

Мужик на телеге – Яков Трофимыч , крепкий «середнячок», под 50 лет, борода

Баба –  холёная бабёнка, весёлая

Пьяный  – бородатый, лет 40, Михаил, высокий, крепкий, одет неряшливо

Андреев –  Тимофей Иваныч, комиссар, одного возраста с Баныкиным, трубку курит «для форсу», выцветшая форма, портупея.

Пономарёв –  Иван Петрович, купец, маленький, напуганный.

Дочка  Пономарёва – Маша , 18 лет, скромная румяная красавица.

Сергей  Иваныч  – местный дворянин, щёголь, изящный ловелас, до 30 лет.

Даша – мадемуазель, милая кокетка,  20 лет.

Елена Сергеевна  –  красивая барышня с зонтиком, чуть старше.

Хворостов Илья Лукич – местный помещик, крепкий, прямой, до 30 лет.

Нищая – очень маленького роста, сгорбленная старуха с клюкой, в платке, почти полностью скрывающем лицо.

Мальчик – слепой мальчик 10 лет, нищий, босой.

Белочех – солдат в чешской форме, винтовка со штыком, подтянут, отличное обмундирование, пышные усы.

Солдат Сытин – молодой парень в гимнастёрке.

Сафронов Николай Николаевич, чиновник,  толстяк с отдышкой, в мундире

Евгений Палыч – чиновник из руководства. Очень худой, желчный.

Слуга –  старик

 

Сцена №-1 «Пикник».

Начало  осени 1909 года.  Вечереет. Пикник ­­  на берегу Волги, вечерние огни,  вдалеке гудит пароход, возле небольшого стога расположилась компания людей, на берегу фигура человека с удочкой, у костра лежат несколько человек, звуки гитары, две барышни прохаживаются по берегу. В сторону решительной походкой  уходит Баныкин,  за ним бежит Варя, путаясь в длинном платье, чуть ни падая.

Варя (догоняя, хватая за рукав)  – Вася! Ну что вы право, как маленький! Ух!.. Стойте же. Я за вами не поспею! Да стойте же вы, говорю!

Останавливаются. Баныкин хмуро смотрит в сторону. Варя смеётся, берёт его под руку, успокаивает.

Варя –  Ух!… Давно я так не скакала!… Экий вы горячий, однако! Как же можно из-за пустого разговора так расстраиваться? Куда вы?

Баныкин (упрямо) – Я совершенно не расстраиваюсь, Варя. Вы сами видели, что я до последней возможности поддерживал беседу в рамках приличия и… гм…  должной сдержанности. Но… Но попрекать и тем более смеяться над человеком из-за отсутствия средств – это низко!  Да! Сергей Иваныч прекрасно знает, что после смерти моего батюшки я теперь крайне стеснён в деньгах и моё дальнейшее обучение в факультете в данный момент под  большой угрозой! (тяжело вздыхает)

Варя (обнимая) – Ну, полно! Полно, хороший вы мой! Пойдёмте к костру.  А Сергея Иваныча  я самолично сей же час заставлю играть нам «Цыганского барона». И пусть только посмеет отказать… Как миленький и споёт и спляшет нам!..

Баныкин (успокаиваясь, нежно) – Варя! Ну что вы со мною, как с ребёнком, право? Вы же хорошо знаете моё положение. (пожимает плечами, подняв брови)  Я человек незлобивый и не в моих правилах искать противников умышленно, что бы спорить и показать себя более значимым, а тем более …

Варя (прижимаясь крепче, прижав голову к груди Баныкина, перебивая) – Знаю-знаю-знаю! Кто же ещё знает мсье Баныкина лучше меня? Никто. (некоторое время влюблённые так стоят. Варя оглядывается на компанию, поворачивает лицо, чуть поправляет Баныкину волосы, просит) Пойдёмте к костру, Вася.  Зябко уж.

Баныкин (упрямо хмурится, не пуская Варя из объятий) –  «Мсье!»… Хм…. Я совершенно не рассчитывал, что мы таким вот образом будем проводить время (небрежно указывает рукой в сторону отдыхающих у костра), право же, Варя… В чём радость развалиться на траве и пролежать, словно дитя малое весь день?..  И это вот они называют «высшим обществом»?

Варя (смотрит с любовью, улыбаясь) – А вы рассчитывали, что мы будем в салочки скакать? Или в горелки?

Варя мило смеётся, не выпуская Баныкина из объятий. У костра чуть поднимается фигура. Машет рукой.

Сергей Иваныч (протяжно) – Варенька-а! Василь  Васили-ич! Помилуйте меня, дурака эдакого! Я не нарочно! Вы же знаете, какой я моветон. Возвращайтесь уже к нам. Тут Илья Лукич нынче же новую штуку представлять будет.  Илья Лукич, представьте нам  носорога, любезнейший! У вас замечательно выходит!  Дашенька! Елена Сергевна! Ау-у!

У костра смех. Негромкий разговор. Кто-то нагнулся к котелку. Барышни на берегу остановились и смотрят в сторону компании. Разговаривают меж  собой.

Варя – Пойдёмте, Вася! Неудобно ведь. Не будьте этаким бỳкой!

Баныкин (Варе, отпуская) –  И почему это нам всё-время что-то неудобно? Тоже ещё дурная манера – бояться неудобства заранее.  (рассуждает) Почему это я должен кривляться  против воли? Может быть я не желаю более смотреть, а тем паче смеяться над тем, как Илья Лукич изображает жирафа, либо носорога. И что же? Я уже дурно воспитан и дерзок? (скрестив руки, хмуро)  А ваш  Сергей Иваныч  при том – выпил лишнего и ведёт себя, ровно полнейший осёл.

Варя (карикатурно изображая кротость) – Да-да-да, ваша милость. Полнейший осёл! По-о-олнейший осёл!

Баныкин (с удовольствием любуется, смеётся, не в силах сдержаться, вновь обнимает Варю)- Что бы я делал без вас, сокровище вы моё? Как хорошо, когда вы рядом…

Влюблённые стоят обнявшись. Вдали натужно гудит баржа. По воде доносятся крики с пристани: «Трымáй его! Трáмай, Федька! Шо ты раззявився, оглобля!? Трымáй за грудкú-то!»

Все поворачиваются в сторону пристани слева. У костра привстают, всматриваются. Девушки на берегу, вскрикнув,  неловко бегут к компании.

Хворостов (вытягивает шею, привстаёт на камень, балансирует, держа равновесие на одной ноге, всматриваясь из под ладони, машет картузом) – Эй! Чего у вас там такое? (пауза) Эй, любезный!

Сергей Иваныч (лёжа, с гитарой) – Да оставьте их ради Христа, господа! В кои веки выбрались насладиться натурой! Варенька! Василий Василич! Господа! (поёт излишне чувственно, дурашливо) «Куда, куда-а вы  удали-и-ились  любови полныя деньки-и?»

Хворостов (чуть отдаляется, всходя на пригорок, всматриваясь вдаль по берегу) – Не иначе чего-то там стряслось,  видимо. Сома тянут, что ли? Елена Сергеевна! Даша!  Всё ли с вами хорошо, милые барышни?

Девушки подбегают к костру. Смеются, запыхались.

Даша (тараща глаза в ужасе)– Ни-ког-да! Ух!  Боже ты мой! Никогда я более не соглашусь гулять с вами у воды, Елена Сергеевна! (садится) Никогда! Ой, страху-то, свят-свят! Фу, пакость-то!…

Елена Сергеевна (смеётся заразительно) – Ой, спасите меня! Ой, умру от смеху нынче же! Ой, умора с этой Дарьей Ивановной! (плюхается рядом с Дашей)

Сергей Иваныч (садясь) – Да что случилось, прелестные нимфы?

Хворостов (подходит ближе, но всё равно часто оглядывается, пристально смотрит в сторону пристани) – Не иначе им из Волги водяной кукиш показал, а?

Все смеются с удовольствием. Садятся вокруг костра. Подходят и стоят возле компании Баныкин с Варей. Варя выжидательно смотрит то на компанию, то на Баныкина, не решаясь его отпустить.

Даша (румяная от бега, с огромными глазами) – Нỳ вас, ей-Богу, противная вы Елена Сергеевна! Как можно так пугать людей? Экая вы притворщица! (пихает смеющуюся Елену Сергеевну локотком в бок, отчего та смеётся ещё громче)

Елена Сергеевна (заливаясь смехом) – Ой, выручайте меня, господа! Наша Дарья Ивановна трусишка, каких свет не видывал! Ох, не могу!

Баныкин (невольно улыбаясь)  – Да что у вас случилось?

Варя успокаивается, отпускает, подводит Баныкина к компании, а сама садится к девушкам, тормошит обоих, смеётся с ними.

Сергей Иваныч (вальяжно) – Ну не томите, милые барышни, дайте и нам посмеяться. Экс цито, экс кламо фуго…. Или как там?…

Хворостов (автоматически, не отводя глаз от пристани) – Клéмо  фуго.

Даша (отдышавшись, смешно испуганно грызёт яблоко) – Уф!… Вот и послушайте. Прогуливаемся мы с этой барышней (вновь в шутку пихает локтём хихикающую Елену Сергеевну). Говорим о высоких материях. О вечности мироздания. О долге перед отечеством… И вдруг Елена Сергеевна меня и спрашивает: «А верите ли вы в тёмную магию, Дарья Ивановна?» (Елена Сергеевна не может сдержать смех)  Я и отвечаю ей: «О чём вы?» А она и говорит мне страшным голосом;  хотите, говорит, я на вашей ладони сейчас же волею своей только лишь мысли явлю некий предмет? Я ей и отвечаю: Какой вы предмет изволите явить? (Елена опять прыскает, Даша вновь шутливо пихает её, грозит кулачком) Извольте, говорит, милая Дарья Ивановна, закрыть ваши глаза и считайте мысленно до пяти, и на вашей ладони тотчас явится груша! Вот. Я закрываю глаза и ровно дитя малое начинаю считать. Открыва-а-аю глаза, а на моей ладони лягушка!!! Фу-у-у-у!!!! Бя-я!… (комично брезгливо оттирает руки в длинных перчатках, тормошит Елену Сергеевну, в шутку угрожает ткнуть в бок зонтиком)

Все смеются. Пауза. Баныкин садится.

Хворостов (также всматриваясь) – Не иначе сома тянут, или налима у берега из под коряги выворачивают… Эй! Кто там? (машет рукой) Подойди-ка, любезнейший!

Сергей Иваныч  – Полно вам, Илья Лукич!  Пойдёмте выпьем вина! Оставьте. Вы не забыли часом? За вами должо-ок! (дамы одновременно поворачиваются к Сергею Иванычу, тот заговорщески машет руками, шепчет громко) Сейчас наш Илья Лукич нам представит жирафа!…

Все сдержанно смеются.

Елена Сергеевна – Да хватит уже жирафов-то, Сергей Иваныч. Оставьте жирафов в покое. Лучше пройдёмся на воздухе, ей-Богу. А пойдём-те посмотрим, Илья Лукич? Господа! Чего возлежать в сене-то, словно мы…  терра серва?

Хворостов (автоматически) – Терра сервус… «Рабы земли своей».

Елена Сергеевна (встаёт, прихорашивается, поправляет волосы) – Вот именно, Илья Лукич! Даша, хватайте Сергея Иваныча в охапку и пройдёмся по бережку! Пока ни так темно. Заодно и посмотрим, что за переполох там? Пойдёмте!..

Хворостов  – Всегда счастлив, Елена Сергеевна. Всегда, милая моя прелестница. С вами хоть за край земли. Позвольте ручку! Действительно, уважаемые! Извольте прогуляться.  Лодку наймём, прокатимся по Волге?

Елена Сергеевна (прыгает, хлопая в ладоши) – В лодку! В лодку! (хватает Хворостова под руку, ведёт) Хочу немедленно кататься на лодке! Даша! Варя! Василий Васильевич! И не спорьте!.. Не то силой поведём!

Все поднимаются, спокойно направляются в сторону пристани. Баныкин присаживается к костру ближе к Варе.

Баныкин (машет рукой) – Догоним вас, господа. Минуточку отстанем и непременно догоним! Не извольте волноваться!

Даша (уводя под руку Ивана Сергеевича с гитарой) –  Варенька! Поднимайте своего доктора! Спешите за нами! Варвара  Ивановна, мы на причале будем ожидать!

Сергей Иваныч  (уходя, играя «на публику», противным голосом нараспев) – Догоняйте, Василий Васили-ич! Эскулап вы на-аш!… Не беспокойтесь, сударь, я лично всё-всё оплачу.

Даша (усмиряя Сергея Иваныча) – Ну, полно вам, Сергей Иваныч!..  Услышит ведь, зачем вы его так?…

Сергей Иваныч  (дурашливо)– «Куда-куда-а-а вы удали-ились… Любови пол-олныя-а   деньки?…»

Компания ушла. Пауза. Баныкин ворошит палкой огонь. 

Баныкин – Не холодно вам, Варя?

Варя – Прохладно.  (Баныкин укрывает ей плечи пледом) Ты что же всё задумчив?

Баныкин (смотрит на пламя, говорит медленно, размышляя вслух) – Так…  (вздыхает) Мысли всякие…

Вдали натужно гудит баржа. Оба спокойно поворачиваются на звук.

Варя – Ну, скажите, Вась!  О чём вы опять печалитесь?

Баныкин (не сразу) – За усердие в Хрящёвке, когда с холерой воевали-то, Ставропольское земство меня отметило особо. (с лёгкой усмешкой) В ведомости. Угу…  Думаю вот прошение подать в управу. Как? (смотрит на Варю) Хорошо бы выделили стипендию.  С условием возврата, говорят, могут не отказать… Ах, как бы хорошо…

Варя (оживляясь, словно порываясь встать и идти, сидя поправляет причёску) – Конечно подай. Обязательно подай. Да разве откажут? (замирает на миг) Не откажут ни за что!  Знают все, что ты человек серьёзный. Все! И врачом будешь хорошим. И сгодишься этому земству ещё сто лет! (быстро обнимает Баныкина за шею, звонко целует в щёку) Ох, как сгодишься!

Баныкин (беззвучно смеётся, смотрит в костёр) – Так-то оно так. (пауза) Иван Сергеич слышали-то, что говорит? Всего год я проработал. Доверия великого не заслужил. Выше фельдшера не поднимусь. «Не велика птица!»

Варя (горячо, встаёт, отряхивает юбку) – Твой Иван Сергеич – осёл! Ему маменька в Соколовке поместье отстроила, говорят, что просто крепость Измаил! Людей почитай полтыщи под ним будет! А он больно несерьёзен, да и вином балуется через меру, сам видишь. Напьётся в зюзю и показывает образованность.

Баныкин (ворошит угли) – И что с того?

Варя – А то! То что видит он, как ты талантлив не по годам! Его- то поди лишь за их фамилию знатную люди и почитают, а ты своим умом добываешь и честь и уважение. И при том, что ни особо знатного роду-племени.

Баныкин (горько усмехается) – «Сын грузчика»…

Варя – (руки в боки, с вызовом)  – И что в том зазорного?  И правильно вы ему Ломоносова в пример представили. Один знатен отроду, да глуп, как пень, а другой беден, да семь пядей во лбу!..

Баныкин (улыбаясь, вздыхает, любуется) – Всё-то вы Варенька, понимаете. (не спеша встаёт, подходит к Варе) Ох, какая жена мне достанется. И красавица и учительница…

Варя (смеётся, подчёркивая милой позой: «да, не сомневайтесь!») – И перестань ты ко мне, наконец, на «вы» обращаться!  (хмурит брови, отчитывает, как маленького) После завтра уж и обвенчаны будем, а мы всё «вы», да «вы».  Я уж сама через вас,..  тфу!.. через тебя «выкаю» каждый час. То «вы», то «ты»!..

Смеются, обнимаются. Баныкин чуть приподнимает Варю, кружит пол-оборота, целует. Стоят обнявшись некоторое время, садятся,  смотрят на пламя.

Варя (вдруг вспомнив, резко отстраняется, смотрит на Баныкина требовательно)  И ещё, милый Васенька! Раз уж мы одни и нас ни кто не слышит. Сейчас же обещайте мне, что не будете обращать внимания на Ивана Сергеича. Обещайте немедленно! Не желаю я вас при всех разнимать, словно мальчишек!

Баныкин сдержанно смеётся, поводит плечами, подбирая слова. Варя строго сдвигает брови, пристально допрашивает, мило угрожает, покачивая лицом.

Варя – Вася!.. Обещай немедленно.

Баныкин – Что вы, Варенька?.. Пустое. О чём вы?..

Варя (строго, не сразу) – А о том. Я ведь вижу, как недобро вы смотрите не него. Не ровен час тумаков ему отвесите при всей компании.

Баныкин (подбирая слова, любуясь строгой Варей, еле сдерживая улыбку, ворошит палкой угли, Варя явно права ) – Этот… самодовольный…  хм… павлин! уж третий раз посылает за вином, чуть ни с ножём у горла заставляет меня выпить. А сам уж принял лишнего внутрь и теперь смеет  сочинять в твою сторону глупые комплименты, Варя!.. Гм… (вздыхает упрямо)  И мне нужно смиренно улыбаться? Так ли? Или он не знает, какими союзами мы связаны с тобой?..

Варя (перебивая) – Этот павлин пьян и глуп!… Да пьян он, Вася. Пьян!  И зол на весь белый свет. Неужто вы не видите? Он откровенно недолюбливает вас.

Баныкин (спокойно) – И пусть.

В сторону пристани мимо них, по берегу бегут двое. Слышен голос пробегающего: «Дитёнка, говорят, у пристани из воды вытянули! Малой совсем ишо. На днях рóжденный.  Ага.  Утопила какая-то злыдня-то! Нагуляла, поди, и утопила!..»  Баныкин и Варя встают, смотрят вслед фигурам.

Занавес.

 

Сцена №-2 «В кабинете чиновника»

Кабинет чиновника. Стол накрыт сукном, на столе много предметов, чай, бумаги, свёрток, канделябр. Портреты на стенах. Большой портрет царя Николая. Шкаф с прожектами и папками. Напольные часы медленно идут. На окне фикус. У окна, спиной к сцене, стоит Евгений Палыч. Очень худой, меланхолично смотрит в окно, руки на подоконнике. Входит Слуга

Слуга (осторожно) Николай Николаевич Сафронов к вам пожаловали.

Евгений Палыч (без интереса, не поворачиваясь, глядя в окно) – Угу.

Слуга(после паузы)- Так эть… Просить?..

Евгений Палыч (вздыхает задумчиво, зевая) — Проси… Чего ж делать?.. Проси…

Слуга кивает, хочет выйти, обратно поворачивается, чтобы ещё спросить, думает, но не спрашивает, уходит. Входит Сафронов. Очень тучный, шумный, всё время отирает платком лицо и шею, отдувается и вздыхает.

Сафронов – Экий болван у вас на службе, Евгений Палыч, простите вы меня Христа ради… Уф… Не иначе… Такой болван, что… И где ж вам такого… Ей-богу… Так бы взял, и огрел бы по роже, ей-богу… Прости Господи… Ох…

Евгений Палыч поворачивается, опирается задом на подоконник, скрещивает руки.

Евгений Палыч – Что вам, голубчик?

Сафронов(порываясь в горячке сесть, шумно выдвигает стул, но не решается сесть, и Евгений Палыч ему жестом разрешает, тот садится, широко расставляя жирные ляжки) — Докладываю вот вашему подлецу – так, мол, и так! Скажи – господин Сафронов просит принять по возможности его сиятельство… А он мне (кривя голос) – «А по какому вопросу?» (глаза таращит, замерев, показывая изумление. Евгений Палыч сухо улыбается). Вы представляете, Евгений Палыч? «По какому вопросу?»!!.. Ровно я сейчас ему поясню суть своего визита, и он, шельма, поймёт в том хоть одно слово!.. Ха-ха-ха!.. Вы видели?.. Ха-ха-ха… Народец, я скажу вам, ваша милость… Х-м… Распустился… народец-то!..

Входит Слуга, дребезжа склянкой на подносе, подходит к столу, ставит два стакана, наливает чай, бесшумно уходит. Сафронов это наблюдает с издевкой, не дождавшись внимания Слуги, весело хлопает себя по ляжке.

Сафронов – Нет, вы видели такое?

Евгений Палыч (усаживается напротив) – Ну а что ж… Народ как народ… Чаю извольте… Вы собственно по делу, или…

Пьют чай.

Сафронов – По делу я к вам, Евгений Палыч. Как же без дела болтаться?.. (пьёт горячий чай из блюдца, умудряясь другой рукой раскрыть папку и достать бумагу). Нешта без дела… Тут, уважаемый Евгений Палыч, ко мне поступила бумага… Гм… Из губернской управы… И я… Тфу, чёрт… (ставит блюдце, облизывает пальцы) И я никак не могу понять… Какой-то прямо сказать… Да что ж такое?.. А, вот!.. И я никак не могу понять, Евгений Палыч… Вот! (читает) «… ввиду особого положения указанного студента изыскать возможность уплаты всех вычетов комиссий из бюджета земства за обучение оного во весь последующий срок…» И так далее… (поднимает глаза).

Евгений Палыч – (не меняя выражения) — Да. Всё верно, Николай Николаевич.

Сафронов (ерзает, говорит тише) — Но, позвольте… Евгений Палыч… (акцентирует, читая ещё раз) – «…угу… угу…угу… из бюджета земства за обучение во весь последующий срок с учётом проживания и прочих возможных затрат…»?.. Это ж… как это?

Евгений Палыч(совершенно спокойно) — Да. Всё правильно. Что-то смущает вас?..

Сафронов(удивляясь искренне) — Евгений Палыч… Голубчик!.. Гм… Я высоко ценю ваше мудрое руководство-с, и совершенно не стремлюсь вас обидеть, но… В нашем учреждении данный случай совершенно … э… не ординарен-с… Как это?.. Вы собираетесь оплатить весь срок обучения данному… Э-э-э… (смотрит в бумагу, находит)… Как его, чёрта?.. «Баныкину»?..

Евгений Палыч – Да-да, вы правильно понимаете, Николай Николаевич. Совершенно правильно. Надо оплатить его обучение. Потому как он сейчас в крайнем затруднении, и я не могу допустить, чтобы данный студент оставил обучение.

Сафронов – Но… позвольте… Сумма!..

Евгений Палыч (поднимается, прохаживается к окну) – Увольте, ей-богу, Николай Николаич… Что для нашего земства сумма в двести-триста рублей? По моим сведениям, одних только отходных берут ваши… деятели… по пятьдесят целковых в день. Хм… И это только деньгами…

Сафронов сдержанно посмеивается, опять не зная, встать или сидеть.

Евгений Палыч (скрестив костлявые руки у окна)  — Да. Это моё решение. И земство только выиграет от этого, уверяю вас!..

Сафронов (вскакивая в сердцах, роняет бумаги, поднимает, находит нужную, читает из неё громче) — Евгений Палыч!.. «Триста восемнадцать рублей и одиннадцать копеек!» Триста восемнадцать рублей!.. Евгений Палыч!.. За каждого прохвоста платить триста восемнадцать рублей… и одиннадцать копеек?!.. (таращит глаза, хлопает себя по бокам). Ну, знаете ли?… Мне Наталья Матвеевна как представила реестр, я глазам своим не поверил!.. Бог с вами, Евгений Палыч!.. И в честь какого дьявола такая щедрая милость этому хлыщу?.. Триста восемнадцать рублей!..

Евгений Палыч (усмехается, морщась) — Да-да. Именно так. И одиннадцать копеек… И уверяю вас – я не на миг не усомнюсь в правильности данного решения. Баныкин весьма талантлив, и подаёт очень приятные перспективы на будущее. Очень!.. Очень талантлив, верьте мне.

Сафронов — Да, позвольте же!.. Евгений Палыч!.. Триста восемнадцать рублей за каждого прыща из слободки?!. Как же это возможно?..  А он, гляди, отучится, да и сбежит!.. В другой уезд!..

Евгений Палыч (посмеиваясь, успокаивая) – Будьте покойны, Николай Николаевич. Никуда он не сбежит. Я наблюдаю его второй семестр, и уверяю вас: мсье Баныкин ваш – кроме особого усердия в учёбе, являет собой так же и образец скромности, порядочности и большого ума. Поверьте моему опыту, Николай Николаевич… Успокойтесь, ради бога. Чего вы так убиваетесь?..

Сафронов (разводит руками обречённо) — Ну-у, знаете ли… Триста восемнадцать рублей!.. За всякого… Мужик же! Евгений Палыч!.. Подлый мужик из Санчелеева!.. Букашка немытая!.. (Евгений Палыч хмурится, Сафронов этого не видит и горячится) И ведь был бы человек достойный!.. А то… Я натуру их нечестивую за версту чую!.. И что в том, что учтив?.. Что? Знает, подлец, что в вашем лице найдёт покровителя… Знает вашу милость!.. Вот и рвётся из кожи, чтобы…(замечает недобрый взгляд Евгения Палыча, замолкает)

Евгений Палыч – (после паузы, сухо)  Вы, Николай Николаевич что-то уж больно рьяно охраняете средства, вам не принадлежащие… Да-с. Именно моя инициатива была проплатить обучение Баныкина. Да-да! Мне известно о его скромном происхождении. И о крайнем стеснении в средствах…

Сафронов (придушенно вставляет, качая головой, перебивая невольно) — Грузчик! Евгений Палыч!.. Грязный грузчик!.. Сын грузчика на речной верфи он!.. Клянусь вам честью!.. Как есть, даю вам честное благородное слово!.. Сын грузчика!..

Евгений Палыч (спокойно) – Да. Мне то известно. И мне известно так же, что этот «грузчик», как вы заметили,  блестяще защитил фармакологические исследования на кафедре Степана Яковлевича. Самостоятельно. Блестяще!.. И препарирует ваш «грузчик» так ловко, что и нам с вами поучиться у него бы не грех… Так вот!..

Сафронов (опять порывается, но его пресекают жестом) Евге!..

Евгений Палыч (строго) – Оставьте, ей-богу!.. Оставьте. Дело решённое, и я нахожу его весьма правильным. А вам, осмелюсь доложить, уважаемый Николай Николаевич, совершенно не мешало бы ознакомиться с биографией Михайло Ломоносова, к примеру. Дополнительно!.. Что с того, что грузчик?.. Иной дворянских кровей и ломанного гроша не стоит… Чем тот грузчик…

Неприятная пауза.

 Евгений Палыч открывает дверцу напольных часов, двигает стрелку, сверяя с часами на своей цепочке. Сафронов кряхтит, вздыхает. Собирает бумаги.

Сафронов – (подчёркнуто вежливо) Разрешите откланяться, Евгений Палыч? Более не смею… э…

Евгений Палыч (не поворачиваясь) Извольте, Николай Николаевич. Честь имею.

Сафронов выходит задом, кланяясь. Евгений Палыч, всё так же не поворачиваясь, ворчит задумчиво, поливая фикус на окне из склянки.

Евгений Палыч (сам себе злорадно)– Зна-а-аю!.. Знаю-знаю, Николай Николаевич, куда вы клоните… Знаю, дорогой вы мой… Твой сынок-то… Не только бездарь и плут… Но к тому же мот и пьяница… И никакой ему за то стипендии… А тут… «Грузчик»!..

Сафронов (неожиданно заглядывая) — Так мне э… согласовать?… (глазами показывает наверх)… Чтобы чего… не того?..

Евгений Палыч (замирает на секунду, догадывается о чём речь, кивает подчёркнуто учтиво) — Согласуйте, согласуйте… (Сафронов кивает и тихо закрывает дверь, Евгений Палыч смеётся с удовольствием) К Семёну Иванычу побежал ябедничать!.. «Прыщ»!… Кто из вас ещё «прыщ»-то, Николай Николаевич?.. Это нужно посмотреть… Кто из вас «прыщ»…

 

Сцена №-3 «В Хрящёвку!»

Проселочная пыльная дорога, вдали лес,  поле, стожок,  полуразрушенная изба,  рядом с ней на лавке сидит Пьяный, вдалеке пасётся лошадь.  Баныкин катит велосипед, на плече тяжёлая сумка, которая всё время сползает и её приходится поправлять. К велосипеду привязан узел. Переднее колесо спущено.

Баныкин – (останавливаясь возле пня у пригорка, тяжело снимая сумку) – Ох, ты… Ох…  Ну, надо ж… Фу-у-у-у… (садится на пригорок, удерживает рукой велосипед, другой снимает картуз, вынимает из кармана платок,  обтирает лицо, осматривает лопнувшее колесо) – Ты что же? Не могло подождать? Чёртова машина… Уф… Ещё верст пять тебя тащить… Ох… (тяжело отдувается, но устало улыбается, подбадривая себя, стараясь не терять бодрости) – О-ох-хо-хо! Бог ты мой… Надо было подводу нанять, ей-Богу… (оборачивается назад) Слышь? Корытин! Подводу, говорю, надо было нанять! (смотрит на колесо) Ох… Фу-у-у-у-у…  Черти бы тебя побрали с таким колесом…  Фу-у-у-у… Пять вёрст, не иначе… А то и все семь…

Всё это время за Баныкиным наблюдает Пьяный. Он то пытается встать, то отгоняет от себя мух, чуть не падая. Встаёт, неуверенной походкой подходит ближе. Плохо соображая, то пританцовывает, то кланяется в пояс кому-то не видимому. Подходит  взмокший Корытин с узлом на спине. Винтовка в руке. Согнувшись, упирает ладони в колени, отдыхает, тяжело ставит узел на землю. Вытирает лоб, шумно дышит.

Корытин Если бы ещё под горку-то… А то всё в гору и в гору…

Баныкин – (смотрит то на колесо, то на Корытина) – О-хо-хо-хо…  Ну, ничего! (кривит лицо, медленно расправляя затёкшую спину) Ничего, Корытин!.. Ох, ты ж!.. Посиди-и, отдохни-и… И вперёд! Не в первой поди… ох!…  нам…  сам знаешь… (растирает больное плечо) Бог ты мой! Ха-ха-ха! Вот угораздило-то заплутать… У-у-у-уф-ф-ф…  Ой, тфу-ты! Ёлки-палки! (роняет велосипед, порывается встать, устало машет рукой: «а шут с ним, ещё посижу!»)

Пьяный подходит, стараясь сохранить равновесие, подбоченивается.  Пытается достойно заговорить, у него не получается. Он опять отвратительно пританцовывает «в присядку», невнятно что-то мычит. Корытин садится, отдыхает, опершись на винтовку.

Баныкин (Пьяному)– Эй, любезный! До Хрящёвки по этой дороге далеко ли? До Хрящевки? А? Эй! Дядя!

Пьяный останавливается. Мотает головой, садится на дорогу. Ему нехорошо. Утирает рот рукавом, роняет голову на грудь.  Слышны звуки приближающейся по дороге телеги, раскаты грома вдалеке. Женский голос поёт негромко, заунывно: «… А я над сном смеялась, подругам говоря:  Да разве может статься, чтоб мил забыл меня?…»  («На Муромской дороге»)

Баныкин (смотрит в сторону телеги, встаёт, Корытин сидя оборачивается) – Вот хорошо-то…  В Хрящёвку ежели… Помогут, может…

Появляется лошадь с телегой. В полупустой телеге Мужик и Баба, узлы.  Рядом с телегой налегке идёт  Парень. Баба перестаёт петь.

Баныкин – Доброго здравия вам, любезные! Не в Хрящёвку ли едете?

Мужик (зло, замахиваясь кнутом) – А ну, пошли прочь с дороги! Ну!? А-то огрею, шкуру спущу!

Корытин встаёт. Отходит на шаг. Озирается молча.

Баныкин (отходя, уступая проезд) – Не пугайтесь,  дядя! Я вашего уезда фельдшер! Баныкин Василий. Может слыхали уже? В Хрящёвку к вам добираемся.

Мужик (сдерживая лошадь перед сидящим на пути Пьяным) – Пшёл вон, говорю! И приятеля свого с дороги прибери, голытьба,  а то не ровен час перееду , што  змеюку! (Замахиваясь на Пьяного) А ну, пошёл!

Парень (подходя к Пьяному, легко пинает его носком сапога) – Ой-ты! Чуда-Юда! Сам сойдёшь, али помочь?

Мужик – Нук, турни его в шею, Миколай! Да не марай рук-то! Палкою  его! Палкою,  паскуду пьяную!

Парень брезгливо берёт пьяного за шиворот и тащит волоком с дороги.  Бросает на обочину, даёт пинка. Пьяный мычит невнятно, лёжа.

Мужик – Ага! И по уху ему ешо! Ха-ха-ха! Паскуда!

Парень нагибается над Пьяным, треплет ему лицо. Возвращается к телеге. Резкий раскат грома, звук приближающегося ливня.

Баба (звонким голосом, крестясь на гром) – Тфуй! Миколай Иваныч! Што же вы руки об него мараете? Бо ишо холеру, не приведи Господь,  на свою голову  получите.

Мужик – Но! Пошла!…

Баныкин (останавливая) –   Люди добрые! Так я к вам в Хрящёвку и добираюсь зáраз! Порошки везу вон (показывает на велосипед), лекарство, йод. Баныкин я! Нéшто не слышали? Фельдшер! Выручайте Христа заради!  К вам в больницу и везу. Сейчас дождём накроет, развезёт грязь-то. Ей-Богу не дотащу! Колесо у меня лопнуло…

Мужик – (натужно, сдерживая лошадь) – «Колесо» у них!… А ну, пшёл прочь! Сволота! Миколай, ну-ка дай этому! «Фершиль!»,  гляди-ко, твою мать!

Парень надвигается на Баныкина, тот отходит с дороги к велосипеду.

Мужик – Вот то-то же! «Фершиль!..» Н-но, пошла!

Лошадь  медленно проезжает. Баныкин с трудом поднимает велосипед. Понуро смотрит вслед  телеги.

Баныкин (вслед, спохватившись) –  Эй! Может узел заберёте хоть? Больно тяжёл! В больнице оставили бы? Для вас же везу!… Эй!

Парень (оборачиваясь) – А ты возьми этот узел, да и запхай его к себе в…

Баба громко смеётся.

Мужик – Во-во! По локоть запхай! Ха-ха-ха-ха! Легше идтить станет! Ха-ха-ха! Но!

Все смеются, удаляются.

Мужик (вдалеке) – И ты пошла! Голытьба!

Идёт дождь. Темнеет.  Баныкин понуро поёживается, вздыхает, оглядывается на Пьяного, спящего в канаве. Корытин садится на узел, вздыхает.  Со стороны Хрящёвки к ним подходят Нищая с Мальчиком.

Мальчик ( протягивает руку пригоршней, заунывно просит тонким голосом) –  Христа ради, спасителя нашего пода-а-айте.  Хлеб насущный и воздатися сторицей благоде-етельным…

Нищая крестится, кланяясь в пол, позади Мальчика.  Легонько толкает Мальчика в спину.

Мальчик ( кланяясь) – И воздастся руци  даю-ущи…  И милостью божию храмень госпо-о-оден…

Баныкин (ощупывая пустые карманы) – Откуда вы?

Нищая – Из Самары идём, батюшка, в Троицкий монастырь. (толкает Мальчика в спину)

Мальчик – И ныне и присно и во веци ве-ечные…  Благоде-етельствуйте…

Баныкин – (кладёт велосипед, достает из сумки небольшой узелок, суёт в руки Мальчика) – Э-как  вас угораздило, бабушка…  От Самары-то почитай полсотни вёрст. А то и больше?

Нищая – Как на Преображение Господне  вышли, так и идём, батюшка. А сколько верст, одному Богу известно, спасителю нашему. (крестится)

Баныкин (про Мальчика) – Ваш  кормилец-то?

Нищая – Покойной дочери Луши сынок.  (толкает Мальчика, тот кланяется в пол) Слепенький ужо третий годок. В Троицкий монастырь веду, авось не откажет батюшка,  послушником-то взять.

Баныкин – Ну помогай вам Бог. (показывает рукой) Вы тут под горочку спуститесь , там в овражике ивнячок хороший, дождик-то  и переждёте. А как отдохнёте – берите правее  через лощину. Тропка там хорошая. И народ ходит, не обидит.

Нищая (толкает Мальчика, оба истово кланяются, уходят) – Спаси тебя боже!

Мальчик – Спаси боже.

Баныкин вздыхает, долго смотрит вслед уходящим нищим, поднимает велосипед, с трудом толкает его по грязи.

Корытин (тяжело взваливает узел, ворчит про себя) – Ну вот, Василий Васильевич… Теперь мы ишо и без харча остались!.. Тфу ты!.. На кой вы им весь харч-то?..

Баныкин – Ни чего…  Как-нибудь…

Уходят.

                                 

Сцена №-4 «В доме купца Шишкина»

 

В доме купца Шишкина. Хорошо обставленная комната, на окнах тяжёлые шторы, роскошные канделябры, в углу образа, массивный стол, хорошая мебель, диван, фикусы, напольные часы. За столом сидят Гость и Шишкин, пьют чай. Глаша прислуживает за столом, протирает мебель, входит и выходит из комнаты.

Шишкин (мрачно прихлёбывая горячий чай) – Вот так и живём, уважаемый Иван Андреевич. Только волею божьей и держимся. Не ровен час и самим, того гляди…, бежать  придётся. Как собаки бездомные побежим. Видит Бог.

Гость – (откинувшись в кресле-качалке, задумчиво курит сигару) – Да куда ж вам бежать, Пётр Ильич?  Далеко ли убежишь-то сейчас? С вашим капиталом-то… До первого околотка? Ха-ха…

Шишкин – Правда ваша, Иван Андреич. Правда!.. Бежать-то особливо и некуда.   Слышали небось, Семёна Севастьянова всем семейством погубили в дороге-то? Уж каков сильный промышленник был…  Уж каков… Ц! ц! ц!.. Одного золотого запаса, говорят, полпуда изъяли. (смотрит в карманные часы, потом на напольные, встаёт, открывает, двигает стрелку в них, поворачивается) Всем семейством пропал человек. («режет» ладонью по шее) Прямо с парохода, люди говорят, сняли сердешного, да за грудки-то  и вытащили перед  честным народом! Да и «к стенке». Не долго думая… (Выжидает паузу, но не увидев эффекта от своих слов, садится, кряхтя) Такие дела-то…  С-сукины дети…  Ох, сукины дети…  (пьёт чай из блюдца) В Волге у берега и он и жена его с детишками плавали трое суток…

Гость(без интереса, пуская кольцо дыма) – А кто это их… так?  Из этих?.. Из (зло кривляясь) «партейных деятелей»?

Шишкин – (в тон, с нажимом, стараясь напугать) – А бог их знает, Иван Андреевич… Разве разберёшь сейчас? Кто те, а кто эти.  Наши-то «благодетели»  краснопузые,  слыхали?  Вовсю хозяйничают. Землю мéряют! Декрет в гнилых зубищах  своих держит и грабит, кто под руку подвернётся.  «Во имя нашего с вами будущего».  (Гость слабо  усмехается) Того гляди голод будет! Того гляди, видит бог!.. И  пахать-сеять то некому, а они вишь – с труженика жилы тянут последние, равно клопы. И всё мало им, и всё мало… С-сукины дети!

Глаша (протирая листья фикуса, остановившись) – А правда, Пётр Ильич, люди брешуть, что холеру на нас Бог послал-то, чтобы иродов этих всех перебить?

Шишкин (строго откидывается на спинку кресла, хмуря брови) –  Чего такое? А ну, цыц! Бесова кукла! Знай своё место и в разговор не встревай.  Пойди Захара покличь. И горячее неси. Уши развесила! А ну,  вон пошла! (беззвучно хлопает ладонью по столу) Мелет, чёго не попади.

Глаша хмыкает обиженно,  выходит. Гость слабо смеётся, дымит и провожает многозначительным взглядом Глашу.

Шишкин (ворчит, громко отхлёбывая) – Распустился народишко, господин Сокольский… Ох, распустился. Поп сбежал. Церква закрыта. Бога не боятся. Всякий немытый холоп в себе человека учуял. Правов требует!  (качает головой сокрушённо) Куда Россия катится, Иван Андреич, ой, куда ?…

Гость (усмехаясь, перестаёт качаться,  придвигается ближе, ласково шепчет) – А вы право зря так, любезный вы мой Пётр Ильич. Зря-зря… С ними сейчас по-хорошему надо.  Ла-асково!  Угу! Говорят: «Денег дай!»  –  дайте. Говорят: «Хлеба дай!» – дайте!  И побольше дайте, милый мой.  Не скупитесь.  Пусть нажрётся рвань подлая  от пуза. Пусть погуляет!(зловеще) Пусть! Они думают – всё заберут, поделят и заживут припеваючи. Э, нет, брат! Шалишь… (ещё ниже) С Дона атаман Краснов идёт. Слыхали? Краснов!.. Это вам!.. (тише)  В Семёновой губернии на каждой яблоне по шесть штук таких делегатов висят, кишки собаки в пыли валяют.  Генерал Деникин объявил всеобщую.  А? Это что? Да почитай всю Украину  Центральная Рада немцу под белы рученьки вывела! Милости просим!.. А?.. А это уже – силища, милый мой! И полетят их красные буйны головы… Ой, полетят,  Пётр Ильич. В поганый бурьян полетят! Помяни ты моё слово!

Шишкин (хмуро размышляя) – Так что ж мне… им в ножки кланяться теперича? Что ли?  Что ни день – приходят. (встаёт, нервно прохаживается возле стола) В Уездное собрание, сукины сыны, депеши с нарочным присылают! Что одна сволочь, что другая.  «Сдайте, говорят, господа хорошие, для нужд  пролетариата   с каждого рубля вашего воровского имущества по семь процентов откупных. А ни то, говорят, по законам военного времени, мол, полная конфискация вам будет за всю невинно пролитую трудовую кровь нашу».   (останавливается, зло вздыхает, глядя на Гостя, цитирует) «…Потому, как есть вы мироеды и не хочете!  смотреть  на обстоятельства нонишние открытыми глазами…»

Гость (давясь смехом) – Обстоятельства?…

Шишкин – Обстоятельства!..

Входит Захар.

Захар (вытирая руки о фартук) – Звали, Пётр Ильич?

Шишкин (садится, ногу на ногу закидывает привычно) –  Заходи, сердешный. Как дома? Разродилась Прасковия твоя?

Захар (кланяясь в пояс) – Спаси тебя бог, Пётр Ильич. Разродилась!..  Девка!  Степанидой нарёк, в честь прабабки её. Спаси бог!.. Степаниды Корытиной,  жены Кузьмы,  шорника  вашего батюшки, царствие ему небесное, и присно и во веки веков…. Дай бог вам здравия, отец вы наш родной!

Гость медленно встаёт, наливает себе в бокал.  Ведёт себя степенно. Смотрится в зеркало на стене, проводит ладонью по лбу.

Шишкин (осматривает Захара строго, для порядка, как имущество, украдкой косясь на Гостя) – Ой наплёл-то… И не разберёшь зараз!.. Отрез-то ситцевый получили от меня вчерась?  С Глашкой отправлял.  С ним онучи чистой шерсти  да  два целковых от щедрот моих за твоё усердие и верную службу?

Захар (кланяясь ещё ниже) – Спаси Бог тебя, благодетель наш! Всё как есть получил и много рад был. Как рад был, Петр Ильич! Ой, как рад!  Дай бог вам, отец родной… (кидается целовать руку)

Шишкин (морщась, не давая целовать) – Ну, будет, будет  тебе! Бог с тобой. Ты мне скажи по совести, что за человек с тобой битый час говорил-то  на днях? Люди видели… Нешто уполномоченный какой? С исполкома или так… босяк какой бродячий?

Гость оживляется, меняет позу. Бесшумно садится на своё место. Захар выпучивает глаза, соображает.

Захар – Так это Андрейка-пастух!. Дурачок с  Хрящёвки-то!  На посылках щас в сполкоме нанялся за харчи. Говорит, новый председатель приехал к ним. Сам  будто доктор, а фамилие – Фершиль.  Ох, строг, говорит! Норовист, волосищи длинные носит и на лисапеде ездит.

Шишкин – Чего? Фершиль? (бросает быстрый на Гостя, словно ждёт команды)

Захар – Ага.  «Фершиль», брешуть.  Дюже ласков, а говорить горазд – заслушаесся!  Дошлый, собака. На днях Катерина-морячка  в овине родить собралась. Бабы бегуть… Криком кричат… А он им «Спокойно, товарищи! Несите мне враз кипячёну  воду и дайте покою и крынку водки!..» В овин зашёл, корову  выгнал и говорит: «Спокойно, товарищи!»  А Катерина кричит благим матом! Ой, кричи-и-ит… А он ей : «Дышите носом, товарищ! Я как есть доктор!» Она ему: «Прочь поди, сволота окаянная!» А он ей всё: «Дышите носом! Для беспокойствов нету причин, говорит!» И не идёт!.. Так и собачились, пока не рóдила! Ага. Два штуки. Митька и Васька. Как есть оба – хлопцы.

Гость с удовольствием тихо смеётся, слегка раскачиваясь. Шишкин хмурится.

Шишкин (раздражённо)  – Погоди, дубина! Ты чё городишь? Какой Фершиль? Из жидов что ль? А? Ты хорош скалится-то, ты толком объясни мне, старый чёрт!

Захар  (обижаясь)– Дык я и докладываю – новый председатель сполкома прибыл. Люди промеж себя кличут Фершиль. А сам он из докторов. К ему бабы всем гуртом и бегут. У кого грыжа, а у кого чирей, к примеру, так он токмо посмотрит, шепнёт слово заветное, р-раз! – и нету грыжи. От бога лекарь, гуторят. От бога!.. Истинный крест. (истово крестится) Люди брехать не станут! Шепнёт слово какое, р-раз! – и нету гангрены… Кожа как новая!..  Ей-Богу!  Волосищи чёрные до плеч и дюже суров. Финдоскоп в грудях приставит, посмотрит туды, и враз скажет наперёд как есть, какая у человека хворь. Истинный бог говорю!

Шишкин (недоверчиво) – Чего приставит?

Гость (смеётся, приставляет к уху стакан, показывая Шишкину, давится смехом, прокашлялся, качает головой) – Стетоскоп! Прибор медицинский. Лёгкие слушать. Ха-ха-ха-ха!..

Захар – Ага! Финдоскоп и есть!.. Сам видал. Р-раз!.. И готово…

Шишкин – Гм… Ну, и ещё чего?

Захар (вспоминает) – Ага! А третьего дня у лобазника Прохора полномочные пришли излишки забрать, вычистили всё до крошки, и ему в шею поддали, шоб дюже не противился! И курей почти с дюжину, и с амбара подмели до зёрнышка,  и товару цельну подводу вывезли. О как!  Ага!  Дык,  тот Фершиль, говорят, самолично вызвался, и строго им так по мордам бесстыжим надавал: «Вы, говорит, товарищи, народ не озлобляйте, ведите себя культурно, говорит! Пошто вы господа сами как свиньи-то, ей-богу?»   И при том, говорят, четыре свиньи на хутор возвернул, и строго на строго наказал ружьём не размахивать по чём зря! Истинный крест. Бабы трепались у почты… Сам слыхал. Чтобы значит не пугать народ… (указательный палец верх) О как!..

Шишкин (задумчиво) – Фершиль?

Захар – Ага, Фершиль.  Не иначе, немец, аль  из жидов кто. Кажется…

Шишкиш (поворачиваясь к Гостю) – Слыхали, Иван Андреич? «Кажется» ему.  Дюже грамотные стали… (тихо хлопает ладонью по столу)

Гость улыбается, молча курит, раскачиваясь. Захар переминается, виноватый. Гость останавливается, что-то поняв, начинает беззвучно смеяться,  прикрывая рот ладонью.

Шишкин (Захару) – Ладно-ладно, Захар, иди уж. И сходи к Прохору, от меня поклон передай. Скажи мол, Пётр Ильич спрашивает, что за Фершиль такой объявился у нас? Ты только тайком спроси, не трепись там с дворовыми!.. А то знаю я тебя, начнёшь лясы точить, что баба на привозе.

Захар (обижаясь, горячо) – Пётр Ильич! Кормилец! Да нешто мы не понимаем? Отец родной! Верой и правдой, истинный крест! … (крестится)

Шишкин – Иди-иди ужо! Иди! Глашку кликни.

Захар выходит.

Шишкин – Такие вот дела, Иван Андреевич… (задумчиво, мрачно) Фершиль… Что за Фершиль там ещё к нам  пожаловал?.. Фершиль… (поворачивается к Гостю, смотрит недоумённо)

Гость  (вытирая слёзы от смеха, отдуваясь) – Ой, развеселил, стервец!  Ох выручил!..  Надо бы ему водки налить, Пётр Ильич!  Ей-Богу! Захару-то вашему! Ой, артист, мать его!

Шишкин не меняя хмурого выражения на лице, выжидательно смотрит, не понимая. Гость ещё раз прыскает смехом, берёт себя в руки, стряхивая весёлость, объясняет вежливо.

ГостьНаслышан я за этого «Фершиля»  вашего уже, Пётр Ильич. Наслышан…  В уезде-то каждый лавочник за него только и говорит.

Шишкин (сбитый с толку, мрачно) – Что за Фершиль-то? Еврей? И чего вы смеётесь, мсье Сокольский?

Гость – Да это Васька Баныкин. Фельдшер уездный. Выучился, смотри!.. А народишко ваш, тёмный да неучёный,  его «фершилем» и кличут. Думают, фамилия.

Шишкин сурово молчит. Мрачно размышляет. Гость тоже успокаивается, пьёт чай. Рассказывает нараспев ласково, по-змеиному, словно про себя.

Гость – Не беспокойтесь, Пётр Ильич. Не беспокойтесь. Видывали мы таких  Фершелей,  перевидывали.  Ко мне по прошлой осени  так вот вваливается компания таких «фершелéй» … Штук десять!  С наганами, космы не чёсаны, в овчине, лаптями весь паркет загадили…  Я их и спрашиваю: «Кто вы такие, говорю? По какому, мол, делу вы, господа?» Говорят – «партъячейка». Хорошо, говорю, «партъячейка» так «партъячейка», и что вам нужно, спрашиваю, господа? Говорят – велено вам немедленно явиться в Управление Уездного Собрания для встречи с… каким-то хреном… Фамилию называют… Не помню…  Не важно. Хорошо, говорю. Освобожусь – подойду.  Пришёл в Собрание. Так сказать… (мрачнея от воспоминаний, вздыхает) Бывшее поместье графа Саблина…  Помните? Угу…  А там… У ворот – часовой с винтовкой, во дворе лошади,   пьянь всякая шастает без дела, картуза не снимет, скотина. Костры жгут в беседках.  Гомора…  Выходит ко мне этот… «Представитель». Так и так, говорит. Предлагаю в двухдневный срок сдать во временное пользование усадьбу вашу (поворачиваясь к Шишкину, поясняя) … матушки покойной имение под Сенгилеем, вы помнить должны…

Шишкин (хлопая себя по коленям, возмущается, таращит глаза) – Да вы что?.. Ай-я-яй-я-яй…  Соколовку?

Гость (кивая, нараспев) – Соколовку, Соколовку, любезный…  Белого кирпича, на три здания по четыре флигеля, конюшня на сотню пар, часовенка…  Матушка сама сложила…

Шишкин (искренно потрясённый, испугано, нараспев) —  … Ай-я-я-я-я-яй!.. Соколовку!..

Гость (с тихой злобой) – Да, мой хороший, Соколовку… Девять экипажей, две кузни, маслобойня – вся механика лично мной из Англии привезена по чертежам папенькиным , саморучным …  Соколо-овку… Почти семьсот душ кормили. Угодья от  Мелекеса до самых Жигулей.  И всё с пасеками…

Тяжёлая пауза.

ШишкинНу?

Гость (с каменным лицом) – Сдал. (пауза) Казачий полк там теперь стоит…

Шишкин – Ай-я-я-я-яй…..

Пауза.

Шишкин – И как быть-то прикажете? Иван Андреевич? Как быть? А ко мне как придут? Что тогда? (нервно размышляет, обхватив голову, вскакивает) А если турнуть их к чертям собачьим? А? У меня почитай народу  верного  лихого десятка с три наберётся! Турнуть к чёр-ртовой матери! (бьёт кулаком по столу) Яшка конюх Георгиевский Крест имеет. Троих одним махом валит!  Выдать также вот по нагану и турнуть, чтобы на тыщу вёрст не подползали?

Гость(вздыхая, прикладывает палец к губам) – Это вы хорошо сейчас сказали…  Очень хорошо… Но… Говорите спокойно, милый мой. Ваши слова могут дорого стоить нам обоим, поверьте… (Шишкин кивает, понимая, садится) Турнуть – оно дело хоро-ошее. Но турнуть надо с умом.  Турнуть так, чтобы в лепёшку закатать. Враз!

Шишкин ёрзает, придвигается ближе. Гость переходит на зловещий шёпот, щёлкая пальцами рук.

Гость – Я не стращаю вас, Пётр Ильич, поверьте! Более того, знаю вас почитай двадцать лет и ни в чём предосудительном, а тем паче в трусости упрекать не смею…

Шишкин (потрясая кулаками) —  Да я их сволочей!..

Гость (сдерживая) – Тиш, тиш.. Пётр Ильич, ей-богу потише.  Нам сейчас,..  а под словом «нам» я подразумеваю людей, кому судьба России не безразлична, так вот- нам сейчас более всего необходимо  ждать.  Да-да. Слушать и ждать. И более всего  – быть готовыми.  (начинает раскачиваться, говорит нормальным голосом) В определённых кругах уже ходят разговоры о возможном  и вынужденном, пусть и временном  даже отчуждении российских земель  в пользу  Антанты.  (Шишкин порывается вскочить) Да-да, милый Пётр Ильич…  Отчуждении.  Вы присаживайтесь.  Читали, что пишут?  Англия во всю ведёт переговоры по Прибалтийскому кордону и Закавказью.  Барон Врангель , якобы опираясь на печальный опыт,  зовёт французов в Крым…  Тут и Германия предлагает свои услуги… (Шишкин таращит глаза)  Да-да… Что вас удивляет-то? Мы нужны Европе только в таком ракурсе.  Наши «союзники» смотрят на этих «товарищей» и тоже желают отхватить кусок пожирней да полакомей.  И Бог его знает, кто первый наложит свои лапы на Ставрополь первым?  На днях в Мурманске высадился англо-американский десант.  Не много пока. Около двух тысяч солдат и техника. (останавливается, приближая резко лицо к Шишкину) Но это- хорошо вооружённая , сильная и голодная свора!  Это вам ни наши скотники с ржавым наганом. Это сила, с которой надо считаться. Французы объявили Чехословацкий корпус  частью своих вооружённых сил.  А Германия требует от большевиков  срочно разоружить чехословаков. Ультиматум, так сказать!  (цитирует по памяти, подняв палец) «Будут рассматривать разоружение корпуса как недружественный акт в отношении  Антанты»!  Вы понимаете?(вновь раскачивается)

Шишкин – Ну?

Гость – Вот вам и «ну»,  Пётр Ильич.  Одному господу известно,  с каким приветом к нам пожалуют эти так называемые белочехи…   Они же как угорь на сковородке! Ненадёжный народец, скажу я вам. Наёмники!  То под французов стелются, то в состав германских сил сватаются…

Шишкин – В Самаре-то они краснопузых стреляют за милую душу.

Гость – Вот- вот…  (встаёт, подходит и близко наклоняется к Шишкину, бросив быстрый взгляд через плечо  на дверь) И здесь пусть  постреляют! И здесь! А  мы поможем…  (взгляд на дверь) А когда барон Врангель выйдет к Волге, они в ножки нам будут кланяться и пуще псов цепных….

Входит Глаша с подносом, выставляет на стол посуду.  За ней молча наблюдают.

Гость (меняя тон, удобно усаживается, весело) –  И давно хотел спросить вас, уважаемый Пётр Ильич, откуда  в вашем уезде такие вот хорошенькие бабоньки берутся? (рассматривает Глашу, улыбаясь)

Глаша (смеясь, кокетливо) – Полно  вам, барин. А-то и красивше найтися могут.

Гость (комментирует, что видит) – Стройнá, что берёзка!  Коса в пояс!  А с личика – что воду пить… Ах, хороша!

Глаша краснеет, смеётся, Шишкин молча наблюдает скрестив руки на груди.

Гость – А озорница-то поди? Ух!.. (хлопает перед Глашей в ладоши, словно хочет схватить)

Глаша – (испуганно вскрикивает,  отбегает к двери, поворачивается, довольная)- Чего ишо, Пётр Ильич, прикажете?

Шишкин –(махает  ей рукой весь в своих мыслях,  к Гостю) – Ой, горе-горе… И откуда? Откуда напасть-то такая?… А? За грехи-то  наши тяжкие на Русь святую… А?

Глаша уходит, но  в дверях её чуть не сбивает с ног Захар. Захар бледный и запыхавшийся от бега.

Захар – Пётр Ильич!

Шишкин (пугаясь) – Ох! Чего тебе, чёрт бородатый?!  Тфу! Напугал, дурень! Чё орёшь? ( встаёт, крестится на образ в углу)

Захар – Пётр Ильич!  У ворот щас встретил двоих из этих, … из полномочных-то. Ага.  Спрашивают  меня: «Купца Шишкина дом?»  Я им – так и так, мол, Петра Ильича. Они  говорят (поднимает палец, морщит лоб, вспоминая, словно читает по слогам) – беги, говорят, к ему и, говорят, скажи, мол, что бы зáраз купец Шишкин прибыл в Уездный Исполком  по важному делу. Вот. (Шишкин морщит лицо, прижимает ладонь к сердцу)  Ага. А-то, говорят, силком доставят. Не иначе сам Фершиль требует… Кажется.

Шишкин всплескивает руками, тяжело садится. Пауза. Глаша крестится, убегая.

Гость (мрачно подперев лицо ладонью, ядовито усмехается) – Вот и дождались, Пётр Ильич… С почином, голубчик. (залпом выпивает бокал, громко ставит его на стол. Шишкин от звука вздрагивает, как от выстрела)

Занавес.

 

Сцена  №-5 «В исполкоме»

 

В кабинете Ставропольского исполкома.  Длинный стол. Портреты вождей, конторский сейф. Стулья, окно. На столе телефон, бумаги, чайник, стаканы с чаем, узел с чем-то.   За столом сидит Баныкин, напротив Андреев. Оба просматривают бумаги, что-то записывают. Слышны хлопанье дверей, разговоры в коридорах, звонки телефона, кто-то не может расслышать : «Алло! Алло! Да говори же громче, чёрт!.. Не слышно!»  В коридоре ходят люди, грохоча сапогами, кашляя.

Андреев (записывает, макая в чернильницу, периодически заглядывая в документ, продолжает неоконченный разговор, иногда отхлёбывая из стакана)  –  И всё-то у вас, Василь Василич больно мягко как-то… По-старому, что ль? … То-то говорят про вас-то : «Душевный, мол, человек, да уж очень слаб характером… Не хозяин!»

Баныкин (пытается сосредоточиться на бумаге, не поднимает головы, вздыхает) – Кто говорит?

Андреев (увлекшись записью, тихо, медленно диктует сам себе) – «…  Ставропольского уисполкома… совета  рабочих, солдатских и крестьянских депутатов…» … угу…  Чего?

Баныкин (не расположен разговаривать, без особого интереса, из вынужденной вежливости, со вздохом, не поднимает головы) – Кто говорит-то?…

Андреев (поднимает лист, внимательно перечитывает про себя, не сразу) – Чего?

Баныкин (поднимает глаза) – Да кто говорит-то? Про характер мой?

Андреев (отгоняя мысли от прочитанного) – А! Да все говорят. Все. И людишки прихожие и товарищи…  Гм… Некоторые… Так и говорят – больно добр Василий Васильевич, не ровен час на шею ему кулачьё-то залезет и ножки свесит! (смеётся, смотрит выжидательно)

Баныкин (сухо) – Глупости какие. С чего так?

Андреев (улыбается, как бы лишнего не ляпнуть, не обидеть начальника, ерошит волосы, решительно встаёт, оправляет ремень портупеи) – А разве не так? Василь Василич? Не так, что ли? (садится на стол, стакан чая в руке, перечисляет убеждая) – Куркуля Пономарёва за хвост когда прижали,  лавку экспроприировали,  кто защитил – Баныкин!..  Армяшек с рынка шугали,  скорняцкую с площади ломали, кто не дал? Баныкин!  Не так разве? А, Василий Василич?

Баныкин (откладывает бумагу, подпирает ладонью лицо, смотрит в упор спокойно) –  А ты как хотел? Всех к стенке сразу?

Андреев (улыбаясь ещё шире, выдерживает примирительно паузу) –  Нет, ну зачем?… Только я чего-то не пойму. (подбирает слова) Так за что же мы боремся-то, Василь Василич? За Пономарёва? Живоглота этого?  За что? (ставит стакан на стол, встаёт, прохаживаясь) Только , значит, рабочий класс вздохнул полными грудями, только голову свою поднял, значит…  Очищает новую жизнь от мироеда.  А мы его же и по мордáм туточки: « А ну не трожь? Рожей не вышел?»  А? Василь Василич? ( скрестив руки , упрямо покачивает ногой) Или я опять чего-то не разумею?.. В пропозиции-то…

Баныкин (не сразу, чуть улыбаясь) – Понимаю, куда вы клоните, товарищ Андреев. Понимаю…  Именно буржуй Пономарёв вам дорогу перешёл? Чего вы так на него взъелись? У него поди всё уже лишнее забрали? Причём сам сдал, как положено.  Осталось только портки с него стянуть и пó миру пустить… Или как?

Андреев (мнётся) – Да так-то оно так… Василий Василич… Пономаря хорошо растрясли. Хотя капиталец-то у него остался. Видит Бог: зарыл гадюка казанок в огороде где… Ей-Богу, зарыл! (в сторону, задумавшись, зло) Я его, тварь божию,  насквозь чую. Как пить дать, зарыл! И поди ни один казанок-то  …

Баныкин (усмехаясь) – Вот ты возьми лопату и пойди, поройся в огородах-то у него…  Скажи, мол, так и так, казанок срочно треба. (коротко смеётся)  Ты чего бесишься, Тимофей? Дался тебе этот Пономарь?

Андреев (горько вздыхает, видя непонимание, садится опять) – Всё – то вы с шуткою, Василич… Всё по доброму…  А с ними надо… Э-эх. (встряхивается, решительно намерен сосредоточиться на бумагах, берёт одну, вторую, обмакивает перо в чернильницу,  опять замирает, бросает перо на стол, встаёт, жестикулируя) – Ну как забыть-то? А?  Как? В позапрошлом только году я у этой контры овса гнилого просил!  Нá зиму не добрали… Говорю, Иван Петрович, будь ласков, одолжи, не ровен час издохнет коняга-то!…  Один кормилец остался.  (нервно садится, хватает перо) …Не дал! (вздыхает, тупо смотрит в бумагу, опять встаёт, швыряет перо на стол) Один коняга-то в хозяйстве был…  Говорю… (горько и зло вспоминает, выкрикивая громче и громче, Баныкин молча наблюдает) Как человека просил же! Христом-Богом,  говорю!… (задумался, глядя в сторону)

Баныкин (сочувствуя) – А он чего?

Андреев – А он мне:  (суёт руки в карманы рук, делает неприличный жест, словно тянет себя вперёд за  трусы) Иди, говорит, Тимошка к своим дружкам-балбесам,  и у них проси… Понял? Потому как ты, говорит, Тимофей – личность никчемная и спросу с тебя, что с порося махорки… А? Забыть?

За дверью топот, возня, голос часового: «Куда прёшь без пропуску? Щас на штык наколю, дура! Куда ?» Мужской голос горячо просит , навзрыд:  «Пропусти, мил человек! Вот как надо! Пропусти, за ради бога!» Часовой: «Не велено! Иди дальше. А ну!»

Андреев (вздыхает, садится на стол, про себя) – Так и пропал  коняга…  Татарве за два целковых…  А эта паскуда, смотри…

Шум за дверью усиливается.

Баныкин – Корытин!

В дверь заглядывает красноармеец в шинели.

Красноармеец – Тут я.

Баныкин – Чего там?

Красноармеец – Да пришёл один…  Второй час дожидается вас. Дюже до вас просится! Я ему: «Не велено!», а он, что комар до того места… И жужжит…

Баныкин – Через  пять минут пропустите. Пока дверь закройте.

Красноармеец – Ага! (его голос за дверью) Слыхал? Через пять минут! Сиди пока!

Баныкин – (встаёт, складывает бумаги стопкой, закрывает в сейф) – Вы, Тимофей, наперво себя озлобляете, да народ против вас же и настраиваете почём зря. Нам люди доверие оказали, голосовали  за нас, а вы?.. На Пономаря обиду затаили за старое?.. Ха!  А чего же вы с него хотели? Он кто? Кулацкий элемент, собственник…  И сейчас  этот элемент притаился на своих мешках,  и  дю-юже  зо-орко наблюдает:  что же далее будет?  (разбирает бумаги на столе, складывая в две стопки, начинает горячиться) Ему что белым, что красным золотишко  нажитое отдавать не хочется. Ох, как не хочется! И нам теперь пуще прежнего надо, что бы признали нас как новую власть. Пусть ещё слабую, необразованную, но власть. А не как бандитов, до власти дорвавшихся. Понятно? А вы что?  Так вот обидеть одного-второго ни за что, и гоняй потом их по лесам с обрезами! А у нас делов-то  поважней найдётся. А, Тимофей? «Людишки»!.. Народ это! А не «людишки».

Андреев (качает головой, не соглашается,  не смотрит в глаза, вздыхает неприязненно) – Ну, это-то да, конечно… Все у вас… «Народ!»…

Баныкин – (подходит, примирительно трепет за плечо) – Ну, чего вы, товарищ Андреев? (показывает на дверь многозначительно) – К нам народ сам пошёл! С доверием. На беду пожаловаться или помощь предложить. Ни как раньше –  силком-то. А это уже хорошо. И народ-то этот – наш! И поставлены мы тут – для народа! А? Тимофей? Придёт такой вот мужичок (пальцами показывает «с  вершок»), а пользы принесёт с версту, если ты в нём человека увидишь, а ни вошь какую. Ну? Давай, слазь со стола и зови. Да по-людски прими и выслушай.  Давай-давай!(легко подталкивает Андреева в спину)

Андреев (неохотно уступает, садится на своё место)  – Корытин! Пригласи, кто там?

В кабинет вбегает  Пономарёв, он крайне возбуждён, одежда растрёпана, в руке картуз и хлыст. Он пробегает мимо Андреева к Баныкину, кидается на колени.

Пономарёв (завывает)  – Отец родной! Защити, заставь Богу молить! Отец родной! Да как же так? Да разве можно? Отец!..

Баныкин (растерянно встаёт) – Вы кто? Чего у вас?

Пономарёв (плачет) – Помилуй, отец родной! Да как же так?

Андреев подходит медленно сзади к Пономарёву, рассматривает его со всех сторон, всё больше убеждаясь, что это и есть его давний «знакомый».

Андреев (про себя, потрясённо-насмехаясь, нагнулся, руки в карманах) – Да ты что?  От встреча, так встреча!…  Т-ты смотри, какая цаца к нам свалилася… Да т-ты чё?..

Баныкин (помогает Пономарёву встать) – Встаньте, вы с ума сошли! Чего случилось у вас? Тимо… Товарищ Андреев, подайте стул товарищу…

Андреев – Ага!.. Щичас!  И мармеладу… На лопате… (скрещивает руки на груди, замирает с мрачным выражением лица, наблюдая за горько плачущим Пономарёвым)

Баныкин (морщится, вырывая свои руки, которые Пономарёв пытается целовать)  – Тьфу-ты! А ну, прекратите, уважаемый! Ей-Богу,  выгоню!  Чего стряслось? Объясните толком!

Пономарёв с трудом успокаивается, принимает  стакан воды, с трудом сдерживая порывы плача, выпивает, подвывая по старушечьи.

Андреев (тихо, издевательски) – Ага… Нашатырю ему мож?..  Или водочки в рюмке… Серебряной… Прилетела птица!…

Пономарёв (заикаясь от слез) – Только на вас и уповаю, господин комиссар! Только на вас!.. Молю… Господа товарищи!…

Андреев (сзади, зло) – «Господами» стали!.. Ты смотри, как зауважал, паскуда… Уповает он…

Пономарёв поворачивается, наконец, к Андрееву, смотрит, не узнает его совершенно, опять к Баныкину.

Пономарёв – Господин комиссар! Только на вас!.. Защити, Христа ради! (опять кидается в ноги, кричит, обняв сапоги так, что Баныкин хватается за стол что бы не упасть) Защити!!! Спаси, благодетель!!

Баныкин (в сердцах) – Да что же ты будешь делать?! Корытин! Товарищ Корытин!

Вбегает Красноармеец, ставит винтовку к столу. Они вдвоём с Баныкиным  усаживают слабого, вконец потерянного Пономарёва на лавку, садятся по бокам, чтобы тот не падал.  Андреев смеётся по-доброму, словно наблюдает возню малышей, стоя облокачивается на стол, подпирает кулаком подбородок, другая рука  на поясе, с иронией и интересом смотрит на  происходящее. Пономарёв несколько раз глубоко вздыхает, затихает, восстанавливает дыхание.

Баныкин – Во-от!  Носом! Носом! Угу! Успокоились? Ну и ладно. А теперь говорите. Носом, носом дышите! Отвечайте теперь. По какому вопросу? Кто таков будете?

Пономарёв делает попытку заговорить, у него не получается. Он показывает жестом : «Сейчас-сейчас!» Делает несколько больших вдохов носом.

Андреев (со змеиной улыбкой, сквозь зубы, комментирует, не сводя весёлого взгляда с Пономарёва) – Так то и есть – Пономарёв.  Ивана Петровича Пономарёва  братик рóдный.  Дождалися…  Гостя дорогого…

Пономарёв опять поворачивается, более внимательно смотрит на Андреева. Шарит за пазухой, пытается рассмотреть сквозь пенсне, всё равно не узнаёт, пожимает плечами.

Андреев (тем же весёлым тоном) – Шо  бельмы  пялишь? Не узнаёшь, что ли, Семён Петрович?

Пономарёв поднимает брови, старательно пытается узнать.

Баныкин – Вы рассказывайте, товарищ.

Корытин встаёт, жестом показывает, «я пойду?», Баныкин кивает, Корытин уходит, взяв винтовку.

Андреев (шипит еле слышно, сверля Пономарёва весёлым взглядом) – «Това-арищ!»

Пономарёв  (сбивчиво, иногда судорожно  вздрагивая на вдох) – Да-да… Я Семён Петрович Пономарёв. Пономарёвы мы…  Содержу  имение на Соборной. И дом на Подьковской.  Заводчик Их Императорского… Бывшего… Их…

Баныкин – Ну?

Пономарёв -(робея, глядя то на Баныкина, то на Андреева) –  Второго дня ко мне приходили ваши… в который раз ,….представители уполномоченные … комитета… Я не знаю, как правильно величать…

Андреев (сзади, тихо) – Угу… Наши!… Уполномоченные…

Пономарёв (вертя головой, не зная, на ком остановиться) – Взяли ассигнациями под  опись сто шестьдесят  и золотом в процентах…  Почитай всё как есть и взяли… Комод вывезли, патефон и так… из мебели … несущественно…

Баныкин  – Так.

Пономарёв – Угу… Утей с полсотни…  Лошадок трёх … Экипаж… Ещё там чего… А одному … Приглянулась, видимо, моя Маша. (начинает трясти подбородком, готовясь опять заплакать) Моя… Маша моя…

Андреев (с удовольствием улыбаясь, но тихо) – Была Маша, стала наша…

Баныкин (начинает хмуриться, соображая, Пономарёву твёрдо) – Да-да! Гм… И что же? Чего стряслось там с вашей Машей?

Пономарёв (хватая воздух, сдерживаясь с трудом, заикаясь) – Это моя единственная дочь. Моя кровинушка. (начинает плакать) Христом Богом молю! От покойницы жены одна моя родненькая и осталась. Шестнадцатый год пошёл. Сыновей бог прибрал. Один с турками пропал,  третий год нету, другой на Кавказе сгинул.  Как есть сгинул… Володька… Я прошу вас (завывает бессильно)  Защитите, Христа-а  ради! (не может говорить, не сдерживается, тихо воет, обливаясь слезами, медленно раскачиваясь в стороны) Понимаете?…

Баныкин  – Чего понять? Вы объясните толком…

Андреев (встаёт, потягивается  довольный) – А чё не понять? Всё тут понятно, Василий Васильевич.  Я же говорил: «Прибежишь, гад! В ногах валяться будешь!» (сокрушённо качает головой, наклоняясь к Пономарёву) А ты чё говорил? А? Чё говорил-то, гнида?

Пономарёв совсем ослаб, хватается за сердце, задыхается. Баныкин вздыхает шумно, медленно садится на своё место. Поставив локти на стол, он прижимает собранные «в замок» кулаки к носу и губам и мрачно наблюдает исподлобья, одна нога нервно «прыгает» под столом.

Андреев (подходя вразвалку к Понмарёву, наклоняется, смотрит в лицо, изучает по хозяйски) – Так что? Так и не признал?  А? Степан Петрович?

Пономарёв  (сглатывая слёзы, тихо)– Прости, любезный, слаб очами-то к старости стал. Не припомню тебя, видит Бог…

Андреев (не сразу, с иронией) – Ага!… Ясненько…. «Не припомню!..» ,  говоришь? Ага… Что-то с памятью, видимо? Да? Ага… А как братец твой, Иван Пономарёв поживает?

Пономарёв ( просто)– Дык, уехал брат. Уехал…  Видит Бог. Как уехал в прошлом годе, так и нет его… Распродал всё, и в Батум подался… А што?

Андреев – Ага… Унёс ноги-то, значит, братик? Шкуру спасает?  Ага… Понятно… А ты чего ж?

Пономарёв  (озираясь недоумённо) – Чего?

Андреев – Ты чего же не бежишь? А, контра?..

Пономарёв (удивлённо)– Дык, куда мне бежать, мил человек? Мне свой век тут и доживать…  Куда мне?

Пауза. Баныкин молча наблюдает , Андреев распрямляется, прохаживается туда-сюда, как перед  ударом.

Андреев (не сводя глаз с Пономарёва, громко) – А это, Василий Васильевич, и есть братец   Пономаря-мироеда!…  Ага!… Он и есть. Брáтка, значит, сбежал?!.. А этот, значит, остался!.. Думает, не припомнят ему!.. За братишку-то…  (поворачивается к Баныкину, говорит со смехом) – Я ребятам сказал нынче:   «Девку его, Машку-то, говорю, заберите пока. Пусть  с  хлопцами пока… будет.  В казарме-то…  Раз за Ивана  Петровича «брат не ответчик!»… Прибежал, паскуда… (опять наклоняется к Пономарёву) – А хлопцы там…  ух голодные до дамского полу!.. Как бы чего…  Не того!.. (смеётся, Пономарь начинает  тихо завывать) – А? Не нравится? Паскуда какая!…  У Прохора-живоглота обеих  спортили, и твою… хороводом… экспроприируем!.. А?  Степан Петрович?..

Баныкин (тяжело вздыхает, встаёт) – М-да… (растерянно перебирает бумаги) М-да…  Так, Корытин!  Корытин!

Заходит Корытин.

Баныкин (указывает на Пономарёва)  – Этого веди в переднюю, пусть там ждёт пока. И отправь  бегом кого-нибудь к Дахно. Скажи – срочно доставить эту Машу ко мне. Срочно же!.. И бегом! Давай, живо! (помогает  встать Пономарёву который слабо скулит ,  плотно закрывает дверь, упирается в неё спиной, в упор рассматривает Андреева, руки скрестил, тяжёлый взгляд)

Андреев (чувствуя нелёгкий разговор, подбадривая себя) – А-то!.. Прибежал, смотри-ко ты…  Туты-нуты…  Кровосос…  (присаживается на край стола, не может смотреть Баныкину в глаза) – «За брата, говорит, не ответчик!» , смотри…  Цыпа какая…

Баныкин (не сразу) – Тимофей! Вот ты мне скажи – кто ты есть?

Андреев – Чего?

Баныкин (не сразу, с каменным лицом) – Скажи-ка  мне, товарищ Андреев, кто ты такой есть сейчас? По должности и… по-человечески. Кто?

Андреев – Как кто? (не глядя на стол, собирает в стопочку бумагу) Я как есть член совета рабочих и крестьянских депутатов… Красноармеец и социал-революционер!

Баныкин ( подходит медленно, тихо, но твёрдо чеканя слова) –  Так и послушай. Меня.  Раз ты красноармеец. Товарищ Андреев. (сдержанно) Народ нас выбрал, что бы мы порядок держали. По-ря-док!  Ты знаешь, чего это?  (пауза, тяжёлый взгляд) Ты, я знаю, парень горячий… И убеждать тебя в теперешнем положении нет моего никакого времени. И значит это, что скажу я тебе вот как:  Услышу ещё раз, что чинишь  разор – пойдёшь под трибунал. И точка.

Пауза. Андреев, ковыряя ногтём край стола, нервно покачивает ногой, опустил голову.

Баныкин (холодно) – Ты понял меня, Тимофей Иваныч?

Андреев (в сторону, сутулясь) – Ну это конечно…  Раньше кулак жировал, творил чё хошь. А сейчас чего? И не тронь его? Это как?

Баныкин (громче) – А сейчас чего? Твоя очередь, что ли? Твори чё хошь? Ты за чем здесь поставлен? Зачем? Ни ты ли вчера читал на собрании?.. (быстро подходит к столу, берёт лист, читает громко, почти кричит) –  Где оно? Вот!  – «… Президиум  Исполнительного Комитета горячо надеется, что молодая Советская организация не допустит духовного разложения,  а равно проявлений бандитизма… Слышь? Бандитизма, насилия и грабежей в нелёгкое время становления  нашей Красной Республики …» и так далее..  Или не ты читал!?

Андреев (нехотя) – Что-то вы больно уж переворачиваете, Василий…

Баныкин (перебивает, подходит в упор так резко, что Андреев пугается, отстраняясь,  поднимает к груди руку, защищаясь) –  Как Председатель Уездного Исполкома тебе говорю!!. Ещё раз услышу, что своевольничаешь – пойдёшь под суд. Понял? (пауза) Ты понял меня, Тимофей!? (Андреев мелко кивает, опустив голову) …И не дай бог!… Ох, не дай-то бог, Тимофей, с его девкой чёго-нибудь!… Ты понял, я спрашиваю? (грубо встряхивает за шиворот, заставляя смотреть в лицо)

Андреев (вконец сломленный) – Да понял-понял, товарищ Баныкин…  Чё не понять-то?..

Баныкин (не сразу, с горечью, презрением)  – И слезь со стола!…  (Андреев соскакивает, стоит понуро. Пауза) Мы есть – выбранная народом власть!  Выбранная народом! А ни бандиты! Поймите же вы, наконец!  (тише) Люди приходят сюда и что видят? Кого? Такого же мироеда и видят. (ещё тише, укоризненно, с горечью) Тимофей Иваныч…

Пауза. В сенях шаги, голоса. В кабинет втолкнули Машу. Она всё время закрывает ладонями лицо, стоит статуей посреди кабинета. Следом вбегает Пономарёв, за ним Красноармеец, и не спеша (руки в брюки) вразвалку входит Солдат.

Пономарёв(недобро подталкивая Машу, кричит в истерике) Вот, смотри, начальник! Полюбуйся! Смотри чего сделали!.. Смотри-смотри!..

Маша не отнимает ладоней от лица.

Пономарёв (Баныкину) – Смотри-смотри! Полюбуйся!.. Такая власть теперь у тебя, да? Такая?.. Советская?..

Совершенно выбившись, садится на пол и плачет: «Такую девку!.. Такую девку спортили…»  Баныкин осторожно прохаживается по кабинету, размышляя, косится на Машу со всех сторон. Та так и стоит, закрыв лицо ладонями. Андреев осторожно хыкает, качает головой. Красноармеец вопросительно зыркает на Солдата, тот ухмыляется нагло, сыто. Наблюдая за этим, Баныкин подходит ближе, спрашивает тихо Солдата.

Баныкин – Было, чё ль?..

Солдат(вызывающе)- А и было? Чего тут? Небось не господа какие…

Андреев прыскает смехом, тут же берёт себя в руки. Маша тихо шмыгает носом. Баныкин медленно отходит к столу.

Баныкин(сухо и строго) — Как фамилия ваша?..

Солдат(нагло, с паузами) — Красноармеец ударного революционного полка Сытин Иван.

Баныкин кряхтит, медлит. Пономарёв тихо подвывает.

Баныкин (Красноармейцу) —  Расстрелять.

Немая сцена. Андреев нервно засмеялся и подавился, замер. Пономарёв умолк и таращит глаза, сидя на полу. Маша опустила ладони на грудь, испуганно смотрит на Баныкина. Солдат нагло скалится, не верит.

Пономарёв (вскакивая) — Да как же?..

Баныкин (Красноармейцу, сурово) — Вы слышали приказ? (тот тоже задрал брови, замер) Немедленно исполняйте! Не то тоже пойдёте под трибунал!..

Пономарёв (после паузы, кидается к Баныкину, потом бежит «забрать» Солдата, закрывает его собой, растопыривая руки) — Да что же это вы?.. Господа… Да как же это? Кого расстрелять?.. Его и расстрелять?.. Да чего же это?.. Маша!.. Маша!.. (подбегает к Маше) Проси, Машенька!.. Проси, чтобы пожалели подлеца!.. Проси, душа моя!.. (Маша нерешительно поворачивается, голову опускает, делая шаг к Баныкину, моргает испуганно) Проси, радость моя!.. Проси!.. (кидается к Солдату, за ухо его треплет с силой, и за ухо же ставит на колени перед Баныкиным. Солдат начинает понимать и пугаться, озирается.) И ты проси, кобель! Проси, сказал, паскудник! А-то я сам тебя, скотина такая!.. Проси, сказал!.. Сейчас же самолично пристрелю!.. ( кидается к Баныкину) Василий Василич!.. Бог с вами!.. Отец родной!.. За что расстрелять-то?..

Баныкин плюёт в сердцах, сбитый с толку, отворачивается, Андреев смеётся в голос. Пономарёв хватает Машу и Солдата за руки, торопливо ведёт от греха подальше, на ходу треплет Солдата:

Пономарёв (по-хозяйски) – Ух, сволота!.. Смотри у меня!.. А то – «расстрелять!».. Да как же так?.. Такого парня и расстрелять?.. Завтра же, Василь Василич!.. Завтра же и свадебку сыграем!.. Вот ты где у меня будешь! (кулаком грозит Солдату к самому носу). Ишь, сукин сын!.. (бьёт по спине) Ишь!.. С-сукин сын!.. (Маша краснеет, смущаясь. Видно, что она довольна развязкой.)  По струнке у меня!.. Теперь!.. Смотри у меня!.. По струнке, сукин сын, ходить бушь!..

Пономарёв, Солдат и Маша выходят.

Андреев (насмеявшись от души) Во народ какой!.. Ха-ха-ха!.. (Красноармейцу) Ты видел?

Красноармеец тоже смеётся.

Андреев (весело) – А что, Василь Василич? Ха-ха-ха!.. И вправду расстрелял бы?.. Ха-ха-ха…

Баныкин (совершенно серьёзно, тихо, но твёрдо) — Да.

Андреев с Красноармейцем замолкают.

Пауза. Звонит телефон.

Баныкин (берёт трубку телефона, прикрывает её ладонью, поворачивается к Андрееву) Пиши телефонограмму! Живо!..

Андреев садится, хмуро переводя дух, пишет.

Баныкин  –  Да-да… Так! Угу! (пальцем тычет и кивает Андрееву, громко диктует) « Восставшим  отрядом  чехо-словакского корпуса  взята Сызрань. На Самару, Нижний Новгород, Саратов  одновременно идут анархические банды. Срочно эвакуировать уисполком и имущество, а также приданные силы в Самару…. Куйбышев.»

Баныкин медленно вешает   трубку. Потрясённый, долго смотрит на испуганного Андреева.

Занавес.

 

Сцена №- 6 «Корытин и Шишкин».

Кабинет Баныкина. Бабка домывает полы, Красноармеец Корытин склонился над столом Баныкина, руки за спину, внимательно рассматривает что-то в микроскоп, уважительно осматривает склянки-химикаты на столе, умничает.

Корытин (глядя в микроскоп, продолжая разговор) — А я вам на то и говорю, как есть, Наталья Ивановна… Женщина вы… Сказать на чистоту…Некультурная… И не образованная больно…

Бабка (распрямляется, головой качает)– «Образованный», смотри ты…

Корытин (не слушая) — И в таком вашем положении… Уважаемая Наталья Ивановна… Рядом с образованным человеком вы…  Всё-равно, как насекомая какая… Простите уж меня за такой мой сказ… (любовно осматривает склянки, читает названия) Ибо ученье, как сказано в… в этом… Тфу, чёрт!.. Ну, в этом… В как его?.. (вспоминает) Как его, лешего?… (вздыхает горестно, продолжает в тон) Ибо ученье, как сказано… это свет. А неученье, как и должно ожидать – это значит как-бы… значит – тьма! О как!.. Я понятно излагаю? (поворачивается солидно, явно говоря чужую фразу)

Бабка (вытирает пыль, устала, руки отирает о передник, оглядывает наведённый порядок) — Понятно, понятно…

Корытин — Ну так вот… (продолжает поучать степенно, наклоняясь к микроскопу) И вам, Наталья Ивановна… Уважаемая… Как элементу ишо совсем слабого понимания оной экспозиции…

Бабка (останавливается) – Чаво?..

Корытин (не сразу, вздыхая) — «Чаво»?.. Вот вам и «чаво»… Бескультурная вы, говорю… Лементарных вещей вы не понимаете по причине полной отсталости и безграмотности, говорю… (садится за стол) Лементарных!.. Как есть! О как!.. «Чаво»… Битый час вам втолковываю, а вы всё туда же… «Чаво»…

Бабка (без интереса, протирает) — Мне вашей учёности, шо кобыле балалайка. Ни какой надобности.

Корытин коротко смеётся, головой качает. Говорит по-доброму, укоризненно.

Корытин – Вот я об чём и говорю вам. Никакой скажем культуры или скажем образованности в нашем уезде днём с огнём не сыскать… Вот чего!.. Иной раз смотришь так вот, скажем на какую бабу или даже женщину… И вроде быдаже она человеческого состояния, и те же и руки-ноги, и голова тоже, не то что… скажем какой другой предмет или скажем арбуз… А чтобы вести культурные диалоги, или скажем какие учёные беседы беседовать по какому такому вопросу – тут нет никакого прока!.. Никакого!.. Потому как полная безграмотность!.. Ровно не как с мыслящим индивидуумом говоришь, а всё равно как… с… безграмотной какой… коровой штоли?..

Бабка (недобро) — Чаво? (медленно скручивает тряпку в жгут, подходит с длинным взохом)

Корытин (опять склоняется к микроскопу, спиной к Бабке, задумчиво договаривает) — Ибо сказано в… как её?.. Э… в книге умной – хомо вульгарис – хомо рецепитакиус… (на секунду поворачивается, поясняет) – Хома. Мужик такой был. Из не наших… Из латинян. Вульгарный тип, скажу я вам… Наталья Ивановна…

Бабка (выйдя из терпения, шлёпает несколько раз Корытина по спине, тот убегает, садится за стол, закрываясь руками) — Я тебе сейчас как вот… Вот как!.. Без всякого Хомы!.. Эт я корова?.. Я корова?.. А?..

Корытин (закрываясь) — Ты чего?!.. А ну!..

Бабка (строго, угрожая тряпкой) — Смотри ты какой!.. Ульгарис!.. Ух я тебе!.. «Корову» нашёл!.. Смотри ты на него! Козёл учёный!..

В дверь стучат. Бабка строго грозит Корытину пальцем напоследок. Выходит с подчёркнутым достоинством. Входит Шишкин. Кланяется Бабке, кланяется  сейфу, портрету на стене. Смотрит выжидательно на Корытина.

Шишкин – Вызывали?.. Здоровы будьте… Э-э, Василий Василич…

Корытин (напускает на себя грозный вид начальства) – Гм… По какому вопросу, товарищ?

Шишкин – Так эть… (лебезя) Прибегал человек мой… Докладывает, так мол, и так… Господин Баныкин требует к себе… Вот я тут как и есть. Шишкин я. Купец местный. Шишкин. Пётр Ильич. Честь имею… Василий Васильевич…

Корытин(кряхтит, слова подбирает, говорит с вызовом) — Конечно вызывал!.. А то как же? И по какому вопросу вы, товарищ? Я слушаю.

Шишкин -(улыбаясь)- Виноват…

Дурацкая пауза.

Шишкин(мягко) Я – Шишкин. Пётр Ильич Шишкин. Купец столовой торговли и конского дела вверенного уезда… Э…

Корытин — Ну, вижу… (грозно встаёт, закладывает руки за спину, прохаживается, сурово осматривая Шишкина) И что скажете, товарищ Шишкин?.. Какая у вас пропозиция на настоящий момент?..

Шишкин – Что-с?..

Корытин – Насчёт мирового пролетарского элемента… Никаких разговоров не водите?..

Шишкин (лебезя) — Да бог с вами! Василий Васильевич!.. Бог с вами!.. Нешта можно?.. Мы люди торговые-с… Своим делом занимаемся маленьким… Почто нам в политики лезть умишком своим?..

Корытин (строго, недоверчиво осматривает, сурово смотрит в микроскоп, поворачивается к Шишкину, не разгибаясь) — А-то ходят слухи, что по посёлку-то разговорчики какие… Разговариваете?..

Шишкин (горячо) — Бог с вами, Василий Васильевич!.. Бог с вами!.. Да как же можно?.. Никаких разговоров – вот вам истинный крест!..

Корытин прохаживается сурово, поднимает то одну, то другую склянку на столе, осматривает на свет, посылая Шишкину строгие взгляды.

Корытин – Смотри мне!.. Я разговорчиков не потерплю!..

Шишкин (чуть не кидаясь в ноги) — Бог с вами, Василий Васильевич!..

Корытин  ( опять садится за стол, двигает бумаги, поднимает трубку телефона, слушает её сурова, кладёт на место. Скрещивает важно руки.) — Значит ни каких разговорчиков там?..

Шишкин (горячо) — Никаких! (крестится истово) Никаких разговоров, клянусь вам всей душой, Василий Васильевич!.. Разрази меня гром, никаких разговоров!

Корытин (остывая, насладившись покорностью Шишкина) — Хорошо. Это хорошо. Поверю на первый такой ваш случай. Но… (тяжело качает головой) Смотрите мне!.. Если не дай бог часом узнаю!.. (Шишкин жестами умоляет поверить) Ох!.. Познаете тогда, кто я есть такой! Ух!.. (грозит пальцем)

Шишкин подобострастно кланяется, мотая головой.

КорытинЭто хорошо… Ну а сами-то?..(больше ни чего не может придумать) По какому вопросу?

Шишкин замирает, удивляясь. Быстро входит Баныкин.

Баныкин (Корытину) — Бегом неси сукно!.. Документы сложим!.. Бегом!..

Корытин – Слухаю, товарищ Баныкин!

Корытин вскакивает, убегает. Баныкин спешно собирает бумаги, складывает вещи, торопится.

Шишкин неловко наблюдает, не знает что делать.

Шишкин —  Тык я пойду?

Баныкин — Да-да…  Можете идти… (на секунду поворачивается) Вы по какому вопросу, товарищ?

Шишкин(обмирает, косится испуганно) — Я Шишкин…

Баныкин (сортируя бумаги, вынимает пистолет из стола, Шишкин пугается ещё больше) — Так-так… Угу… «Шишкин»… И по какому вы вопросу, товарищ?.. Я слушаю.

Шишкин окончательно трусит. С ужасом глядит на пистолет. Тихо пятится к двери. Баныкин роется в столе, торопится. За окном вдалеке слышатся выстрелы.

Шишкин — Ну я пойду тогда?..

Баныкин (рассеянно, сосредоточен на бумагах) — Да-да… Можете идти…

Шишкин очень тихо и осторожно пятится спиной. Возле двери он поворачивается, готовый выйти, но голос Баныкина заставляет его замереть. Баныкин, погружённый в документы, из вежливости бросает ему вслед, на секунду подняв глаза.

Баныкин — Так по какому вы вопросу-то, товарищ?..

Шишкин пулей выбегает, захлопнув дверь. Баныкин пожимает плечами. Продолжает собирать документы в папки. За окном всё чаще слышны выстрелы.

 

Сцена №- 7 «В доме Баныкина»

В доме Баныкина. Вечер, сумрачно, тревожно. За окном непогода, шум грозы. Скромно, чисто, тихо. Невысокий комод, небольшой стол, стулья, пружинчатая  кровать, маленькое окно занавешено, на полках и комоде стопочки книг, керосиновая лампа. Несколько фотопортретов на стенах. Лев Толстой (?). В углу печь-буржуйка. У входа подготовленные чемоданы, два больших узла, самовар, стопка книг, перевязанных верёвкой, небольшая деревянная лошадка – качалка. Варя зашивает детскую сорочку, сидя у стола. Бабка тоже что-то шьёт, сидя на кровати, но без интереса, отвлекается на шумы за окном, прислушивается, бормочет себе под нос, вздыхает, крестится, то отложит шитьё, то опять примется.  Коля сидит за столом, пьёт из большой  кружки, рассматривает книжку, перед ним керосиновая лампа. Вдали слышны редкие выстрелы.

Бабка (хмуря брови, осматривает вещи) – И всё-то собрали, милая вы моя?

Варя (со вздохом, не отрываясь от шитья) – Да всё, вроде бы, Наталия Ивановна.

Бабка (не сразу) – И детишек одёжу-то с верёвки всю сняла?

Варя – Да, всю.

Бабка прерывисто вздыхает, старается быть спокойной. Сосредотачивается на шитье, путается, откладывает в сторону, качая головой.

Бабка – Да что теперь будет-то? А, Варьюшка?

Варя (терпеливо вздыхает, улыбается вежливо) – Да всё хорошо и будет, бабка Наташа. Чего вы всё убиваетесь?

Бабка (косясь на Колю, придвигается к Варе) – Дык, как не убиваться? Как не убиваться-то, милая? Ведь что делается-то? А? Что это делается? (беззвучно плачет, прижимая ладонями рот, раскачиваясь из стороны в сторону)

Варя(отложив шитье, тихо подходит к Бабке, гладит её по голове, Бабка сидя обхватывает Варю руками, прижимает к ней голову) – Ну, полно вам! Ну чего вы опять за старое?

Бабка (шмыгая носом) – Ды как тут не пужаться-то, Варьюшка? И с кем я останусь-то? С кем?

Варя – Так поехали с нами? Я же вам говорю. В Самаре переждём лихое время и вернёмся сюда. Видит Бог, через месяц-другой и вернётесь? А, Наталия Ивановна?

Бабка – Как же я  брошу избу-то?.. Раскатают-то зимой по брёвнышку. Али сожгут, как есть сожгут. В Санчелеях всю деревню сожгли, по-миру пустили. И меня пустят…

Варя – Да полно вам! (отходит, смотрит в окно) И себя почём зря терзаете и меня расстраиваете. Поехали, бабушка. Вы нам всё равно как родная. И дети вас любят и мы с Васей попривыкли. (поворачивается) Поедемте?

Бабка(не слушая, в сторону) – И лютуют, и лютуют… И не знаешь от кого хорониться-то… Выпала нам година… За какие грехи наши?..Понаедут и стреляют, не глядючи!.. (поднимает заплаканное лицо, быстрым шёпотом, косясь на Колю) – В Нижнем-то вот так ночью налетели, и кто-такие, один Бог ведает! Весь честнóй народ погубили!.. Весь, как есть, кого порубали, кого штыком!.. И старух и детишек малых!.. (крестится, плачет)- За какие грехи?.. Вульгарисы проклятые…

Варя (нервно теребит кофточку на груди, с трудом сдерживая себя, что бы не плакать) – Перестаньте немедленно! Зачем вы меня пугаете? Образуется всё, видит Бог!..

Бабка (горячим шёпотом) – Да как же образуется, Варьюшка? Как же? Всё прахом летит в преисподнюю. Ей-Богу! Где ж это видано? (плачет в платочек) А? Девок согнали в овин, раздели силком, потешились, окаянные, а потом саблей и порубали в капусту? А?

Варя (решительно, дрожащим голосом) – Бабушка! Ну что вы опять…

Спешно входит Баныкин.

Баныкин – Ну, как вы? Собрались?

Все начинают суетиться, одеваться, собираться к выходу. Баныкин одевает Колю. Бабка сворачивает последний узел на кровати, выносит узлы за дверь. Варя берёт ребёнка из люльки.

Баныкин (Варе, торопливо целует) – Давайте, мои хорошие. С богом… Подвода на улице ждёт. Я догоню.

Варя (испуганно) – Куда ты, Вася?

Баныкин – Давайте-давайте! Я в исполком заскочу и мигом к вам. Посмотрю, всё ли забрали. Давай, милая. Пароход уж на пристани. Отвезут вас и я подскочу уже. С богом, хорошая моя.

Бабка причитает. Все выходят.

 

Сцена №-8 «Смерть»

Улица наискосок. Избы, забор ветхий. Звуки канонады, выстрелов, крики вдалеке. Боковая стена передней избы и забор в человеческий рост от её середины образуют угол, в углу немного сена. В заборе (в трёх метрах от избы) проход. Из-за передней избы вдаль улицы выглядывает Пьяный. Он трезв от испуга. За ним стоит Шишкин, с чемоданчиком. Выстрелы пугают его, не дают перебежать через дорогу.

Пьяный (держась руками за угол избы, выглядывает подальше, смотрит вдоль улицы, пугаясь выстрелов, прячется, снова выглядывает) – Погодь, погодь, Пётр Ильич. Ишо бегуть!

Из-за следующей избы через дорогу бежит человек с узлом в охапку. Выстрелы. Человек падает, вскакивает, подхватывает узел, убегает.

Шишкин (крестясь на небо, нетерпеливо) – Ой, свят-свят-свят… Спаси и сохрани Богородица… Ну, чего там, Мишка?

Пьяный – Погодь, погодь, Пётр Ильич! Вроди, уходют.  Ай, нечистая ж сила-то!.. (причитает) Вы что ж совсем пёхом-то?(поворачивается к Шишкину)  Я и не признал вас, Пётр Ильич! Ей-Богу! Смотрю – вы ли?

Шишкин (толкает его в бок) – Ты смотри-смотри, Мишенька! Как уйдут, ты скажи, мне тут недалеко двориком перебежать, да и схорониться-то! Не видать-то?

Пьяный – Вроди бы нет никого. (выстрелы стихают, он делает шаг из-за угла) Ушли, что ли?

Шишкин – Ну, с богом. (крестится, выходит осторожно)

Тут же раздаются выстрелы, несколько размеренно приближающихся взрывов. Шишкин и Пьяный прыгают за угол, падают на землю, жмутся к избе, поджав ноги. Через дорогу мимо них пробегает человек с окровавленным лицом, за ним бежит белочех, периодически стреляя с колена прицельно, оба убегают. Следом бегут еще два белочеха. За ними ещё пять.  Все стреляют, кричат с акцентом : «Стóять! Стóять!,  Шибчé! Шибчé!»  Пробегают мимо, приняв за убитых. Один останавливается. Рассматривает лежащих Шишкина и Пьяного, пинает сапогом чемоданчик, забирает, догоняет своих.  По близости всё стихает. Пьяный поднимает голову, украдкой осматривается.

Пьяный (тихо) – Пётр Ильич! Пётр Ильич!…

Шишкин с трудом поднимается на локтях, истово крестится.

Шишкин (торопливо, тихо плача, дрожа) – «… и ежеси на небеси… да святится имя твое… да будет воля твоя… да прийдет слава твоя… во-веки ве-ечныя…»

Пьяный (на корточках выглядывает из-за угла) – Чего творится-то… Чего творится? (поворачивается к Шишкину) – Это кто такие, Пётр Ильич? Красные, чи белые?

Шишкин (причитая, с трудом садится на корточки, в ужасе смотрит по сторонам, говорит плаксиво) – А Бог их знает, Мишенька! Разве поймёшь? Что делать-то? Что делать? Куда бежать-то? (причитает, обхватив голову руками) Ай-я-яй… Что же это? За какие грехи-то?..

Опять приближаются крики. Выстрелы. Разрывы снарядов. «Шибче!». Из-за угла петляя и падая, словно пьяный, ничего не видя, с залитым кровью лицом выходит Корытин. Одной рукой прижимает разбитое лицо.  Другой рукой волочит за ремень по грязи винтовку. Падает, встаёт, пытается бежать. Очень близко раздаются выстрелы, Корытин оседает на колени, садится, опускает медленно голову, как засыпает. Пьяный и Шишкин замирают. Из проёма в заборе выбегает Белочех, всаживает на бегу Корытину штык винтовки в спину. Упёршись сапогом в Корытина, ловко вытаскивает штык, бежит дальше. «Стóять! А ну, стóять! »  Корытин заваливается набок, умирает.

Шишкин (в ужасе елозит ногами по земле, пытаясь забиться глубже в угол, крестится, кричит визгливым шёпотом, глядя на Корытина) – Что это? Миша! Чего это он? Чего он его? Мишенька!..

Пьяный(по-волчьи озираясь, на корточках подскакивает к винтовке Корытина, берёт её, низко прижимаясь к земле, на коленях, приползает обратно.) – Ни чё…  Ни чё… Пётр Ильич… Ишо посмотрим… (передёргивает затвор, заглядывает в него, кивает довольно,  ложится поудобнее, притуляясь спиной в угол, занимая удобную позицию)

Шишкин(откровенно плача) – Да что ж это? Миша?

Пьяный (зло озираясь, прикрикивает) – А ну цыц ты! (не сразу) Не время сейчас… Ишо накличите! Лягте смирно! Раб божий…  Не-то… Ей-Богу!… (зло замахивается, Шишкин замирает, прикрывая себя руками)

Шум стихает. Пьяный прислушивается, вытягивая шею, выползая из угла, тараща глаза. Шишкин сидя тихо подвывает, обхватив колени, чуть раскачиваясь. Становится совсем тихо. Пьяный привстаёт, озирается, припадая к углу избы, выглядывает. Тихо выходит, прислушиваясь по-собачьи. Украдкой подбегает к проходу в заборе, крайне аккуратно заглядывает в него.

Пьяный (себе) – Ушли, что ль?

Шишкин подвывает, всхлипывает.

Пьяный (злым шёпотом) – Да уймётесь вы? Лучше слухайте, куда бегут-то? Пишшыт и пишшыт… Слышь, чего говорю тебе, курва?

Шишкин не слышит. Совершенно сломлен, на грани истерики.

Пьяный (грубо пихает его коленом под бок) – Слышь ты, Пётр Ильич! А ну, вставай! Не ровен час опять набегут. Чего лежать? Конца света дожидаться? Слышь? (вздрагивает, услышав звук)

С противоположной стороны Парень осторожно выводит лошадь с телегой. Заметил Шишкина и Пьяного, сначала испугался, остановился.

Парень (машет рукой, «шёпотом кричит») – Эй! Православные! Чего тут?

Пьяный машет ему, зовёт. Парень оставляет лошадь, перебегает дорогу. Падает на колени рядом.

Парень – Чего тут? Кто это, дядя? (показывая рукой на редкие выстрелы вдалеке)

Пьяный (озираясь)– А шут его знает, кто это такие. Толь немцы, толи французы… Ты куда собрался? Далеко?

Парень (просто, по-детски, всплескивая руками)– А и не знаю теперя. Мне в Хрящёвку надо до мамани… На пристани пароход грузили, говорят, последний теперь, от «белых бегут»… Вакуация. В Самару куды-то, что ль?….  Не иначе ушёл уже, небось…  А я вот плутаю по дворам. Как бомбить начали, так все бегом и рассыпалися…

Шишкин – (плача, причитая) – Да что ж  это делается?… Пресвятая Богородица…

Пьяный (грубо, пиная по сапогу Шишкина) Да цыц ты!.. (Парню) А эти где? Как их? Комиссары?

Парень – А я знаю? Вон они где… (кивком показывает на Корытина)  По всей станице их на каждом углу… Бито-перебито…

Пьяный – Так-так-так… (соображает, что делать)

Из далека по дороге Баныкин. Его не видят из-за угла. Он приближается, и когда неожиданно появляется из-за избы, Пьяный не целясь стреляет в него в упор. Парень испуганно отскакивает к стене. Шишкин, оглушённый выстрелом, замирает, присев. Пьяный спокойно смотрит на Баныкина, медленно опускает винтовку. Баныкин стоит, прижав руку к груди. Пауза.

Баныкин (тихо)– Что ж ты делаешь?

Пьяный смотрит мрачно, Парень испуганно замер. Шишкин встаёт.

Шишкин (медленно зверея) – «Что делаешь?», говоришь?  (зло) «Что делаешь?»

Проходя мимо Пьяного, Шишкин легко перехватывает у него винтовку, Пьяный не мешает. Шишкин перезаряжает, выходит вперёд, идёт по кругу, глядя на Баныкина с ненавистью. Стреляет в живот, перезаряжает, стреляет в бок, перезаряжает, стреляет в спину, сопровождая всё криком : «Что делаешь, говоришь?» Оцепеневший Баныкин содрогается от каждого выстрела, после третьего падает. Но Шишкин так же ходит вокруг него и стреляет. Патроны кончились и Шишкин дважды «стреляет» пустым затвором. Потом несколько раз остервенело колет штыком тело, пинает и прыгает на нём. Парень сел на сено, закрыв лицо руками. Пьяный наблюдает мрачно, не двигаясь.

Шишкин(запыхавшись, останавливается) – Что делаешь?… Я покажу тебе…  «Что делаешь»!… Щас я тебе… Щас я!… В лепёшку!

Подбегает  к лошади,  хватает уздцы, катит телегу,  переезжая труп. «Вот тебе: что делаешь! Вот тебе!»

Занавес.

 

Сцена №-9 Финал.

Декорации первой сцены на берегу Волги, вечерние огни,  вдалеке гудит пароход, возле небольшого стога расположилась компания людей, на берегу фигура человека с удочкой, у костра лежат несколько человек, звуки гитары, две барышни прохаживаются по берегу. На переднем плане Баныкин прижимает к себе нежно  Варю. Задний план неестественно переливается, словно во сне.

Даша (тараща глаза в ужасе, уставшая от бега падает на траву возле костра)–  Господи-помилуй!  Фу-у, какая пакость-то! Ох! (комично отдувается) Никогда! Ух! Никогда более!   Никогда я не соглашусь гулять с вами  впредь у воды, Елена Сергеевна! Никогда!  Ой, страху-то натерпелась, свят-свят! Фу, пакость-то какая!…

Елена Сергеевна (смеётся заразительно, плюхается рядом) – Ой, спасите меня! Ой, умру от смеху нынче же! Ой, господа! Ну,  умора с этой Дарьей Ивановной! (плюхается рядом с Дашей)

Сергей Иваныч (садясь) – Да что случилось с вами, прелестные нимфы?

Хворостов (подходит ближе, пристально глядя  в сторону пристани) – Не иначе им из Волги водяной кукиш показал?

Все смеются с удовольствием. Садятся вокруг костра. Подтрунивая друг друга. Сергей Иваныч играет на гитаре. Сцена «уезжает».  Появляется комната в доме Баныкина. Узлов и чемоданов возле дверей нет. Спокойная повседневная обстановка. Бабка (Наталья Ивановна) укачивает ребёнка в люльке. Коля сидит за столом, читает. На столе молоко в бутыли, керосиновая лампа.

Бабка (тонко  тихо поёт, глядя на ребёнка) – … А я песенку спою. … А я песенку спою … Баю-бай! Баю-бай!  Моя мúла засыпай!…  А-á… А-á…

Коля (болтая ногами под столом) – Бабушка-а!

Бабка – Чего, мой хороший?

Коля – А Бог есть?

Бабка –  А как же? Конечно есть.  Как же нет? Без бога и ничего бы не было.

Коля (перестаёт болтать ногами, поднимает голову) – И меня?

Бабка – И тебя. И меня. И никого бы не было.

Коля (подумав) – И мамы?

Бабка (бесшумно встаёт, убедившись, что ребёнок спит, подходит к столу,  заглядывает в книгу, гладит Колю по голове, целует в лоб) – Конечно,  голубь ты мой.  Никого бы не было без Бога-то. Сейчас  мама придёт и вечéрять будем.

Входит Пономарёв с дочкой. Бабка выпрямляется, строго показывает обоим, прижимая палец к губам: «тихо!», махает руками: «не заходите!», идёт на встречу, что бы выйти с ними из комнаты. Пономарёв, увидев люльку, понимающе кивает, но улыбается и , излишне стараясь не шуметь,  на цыпочках, высоко поднимая колени, подходит к столу, ставит на стол узелок.  Бабка бесшумно гонит его, шикает строго, но тот не слушается. Маша скромно стоит у двери. Коля с интересом рассматривает присутствующих. Маша улыбается ему, корчит рожицу украдкой, пока отец не видит, садится на лавку возле двери.

Пономарёв (громким шёпотом, улыбаясь, комично жестикулируя) – Медок тут!  Медок гречишный. Да куличики. Гостинец Василию Василичу! Для деток-то.  Скажи, мол,  Пономарёв самолично представил.

Бабка(беззвучно причитая, всплескивая руками, тщетно пытается казаться строгой) – Скажу-скажу! Не разбуди, дитё,  окаянный. Ох, подальше-то от люльки, в сапожищах-то!  Ох ты, господи! Ну что это деится-то, а?!

Пономарёв по-кошачьи подходит к люльке, заглядывает. Бабка подскакивает, задыхаясь от возмущения, но Пономарёв одним пальцем чуть покачивает люльку, баюкая так же, как и она. Бабка успокаивается, стоит рядом.

Пономарёв (любуясь ребёнком, шёпотом) –  Девка?

Бабка – Василий. Козáк.

Пономарёв –  Козáк!  Чуднó! Ты глянь! Ой, молодец! Так это ещё один Василь Василич у нас будет?(подбоченясь, игриво улыбается Бабке)

Бабка(легко тянет старика за одежду к выходу, выпроваживает) – Ещё один! Да-да, ещё один! Иди, иди, мил человек. Иди с богом! Не до гостей нам на ночь глядя.

Пономарёв –  Пойду. Так ты и передай господину фельдшеру, мол,  приходил, Степан Петрович. С дочерью приходил, с Машей (гладит любовно дочь по плечу). Скажи, мол,  кланяется ему Пономарёв, спасибо говорит  и поклон бьёт до земли.

Бабка (беззлобно выпроваживая) – Передам, передам! Как есть передам! Идите с богом.

Пономарёв (выходя) – В пояс кланяется, мол! И ему и супруге его! Какой милый человек! (дочке) Поклонись, Маша! Если бы не Василий Васильевич, ох… Если бы не благодетель!..

Маша кланяется, благодарит. Сцена « уезжает». Появляется хрящёвская больница, возле неё телега с лошадью, на телеге велосипед,  Парень и Баба, Мужик разговаривает с Красноармейцем.

Мужик – Ты что-ли тут будешь Корытин?

Красноармеец (улыбается, подбоченясь,  косясь на Бабу) – Ну, я. А-то кто ж?

Мужик (переполненный строгостью от порученного «сурьёзного»  дела, кряхтит, недоверчиво осматривает, говорит не сразу) – Ты мне не «нукай»! Не запряг ишо.   Ты по форме отвечай. Ты Корытин? Али как?

Красноармеец (чуть уступая, переминаясь)  – Я  Корытин.  А чего тебе?

Мужик(с упрёком осматривая с головы до ног) – Хм… А документ какой имеется?

Красноармеец сбитый с толку, подумав, не сразу, достаёт из-за пазухи бумажку, протягивает Мужику. Тот со значением берёт бумагу, вертит её, осматривая со всех сторон, словно булку, не умея читать, строго возвращает.

Мужик – Тэ-экс… Документ имеется. Угу!… Ну, ладно. (поворачивается к Парню) Сгружай, Миколай. Да смотри, аккуратно там! Поди не дрова привезли!

Парень (спрыгивая, делово, в тон Мужику) – Да нешто я не знаю? Конечно, аккуратно… Что ж мы? Совсем без понятиев что ль?

Парень выгружает велосипед словно драгоценность. Вытаскивает сумку с лекарством, очень бережно ставит на крыльцо, возвращается на место. Мужик строго наблюдает за разгрузкой.

Мужик – Вот.. хм.. принимай, Корытин.  Хм… Василий Васильевич поручил самолично. Доверил, так сказать.

Красноармеец (с уважением глядя на велосипед и сумку) – Баныкин?

Мужик замирает, выразительно цокая языком и улыбаясь, смотрит на Парня и Бабу, мол; «нет, ну вот бестолочь-то!».  Парень с Бабой злорадно хихикают, Мужик строго цыкает на них, те мгновенно замолкают.

Мужик (со вздохом, иронично) – Ясен пень!  А-то кто ж? Сам Баныкин Василий Василич остановил на подходе к Хрящёвке и говорит мне: (чинно пересказывает) «Так мол и так, Яков Трофимыч. Только на тебя одна надёжа. Выручай, говорит. Свези, говорит лекарствов и технику мою в больницу, раз по пути вам. Оченно, мол, ты меня выручишь, товарищ.»    Понятно тебе, оглобля?

Красноармеец – Так точно!

Мужик – (подчёркнуто делово осматривая колесо телеги,  резко строго оборачивается) – Так что смотри мне! Чтоб всё в сохранности. По форме что б всё!  Усёк ты? Али ишо повторить?

Красноармеец – Усёк.

Мужик (выпрямляется, в упор рассматривает Красноармейца, тот замирает, как на посту) – Бумагу с тебя стребовать бы надо… Что ли? (после паузы)  Да ладно уж. Возись с тобой опять… А у меня делов  ишо  невпроворот. (подтягивает упряжку на лошади)  Но, смотри мне! Проверю! Если чаво…

Мужик по-хозяйски уходит, за ним телега. Красноармеец облегчённо вздыхает. Спохватившись, кидается вслед на несколько шагов.

Красноармеец – А когда они сами будут-то?

Мужик (уходя, лениво) – Кто?

Красноармеец – Фельдшер-то сам когда прибудет?

Мужик (строго) – А эт ни тваво ума дело уже!  Знай, охраняй и помалкивай себе!

Парень с Бабой смеются, Мужик строго шикает, те замолкают. Сцена «уезжает».  Появляется улица, угол избы из сцены наступления белочехов.  Лошадь с  телегой. В телеге сидят рядом, свесив ноги,  Корытин и Шишкин с чемоданчиком на коленях.  Идиллия, тихо. Солдат и Белочех, добивший Корытина, стоят возле лошади, гладят лошадь по гриве. Баныкин стоит рядом.

Солдат (улыбаясь) – Да нет-же! «Стре-мя»! Скажи стре-мя!

Белочех (с трудом) – Штрэмá?

Солдат (смеётся) – Да нет-же! Чудак-человек! Стре-мя! Стре! Мя! Скажи – стремя!

Белочех (улыбаясь, словно понял) – А!.. Штрэмá!?

Солдат (смеётся по доброму ) –  Ха-ха-ха!.. Да нет-же! Стре-мя! Скажи! Стремя!..

Оба смеются, в шутку толкают друг друга, гладят лошадь.

Шишкин (Баныкину) – А то может довезём-то? Василь Василич?  Что ж вы на лисапеде-то опять шкандыбать-то  будете полдня? А? А вдруг дождик?

Корытин – Может правда, Василий Василич? Поедемте? Раз просют люди-то?

Баныкин вежливо отнекивается, улыбается признательно. Вдали протяжно гудит пароход. Сцена «уезжает»,  всё проезжает мимо поочерёдно, проходя спокойно;

– Пономарёв с Бабкой склонились  над люлькой в полумраке комнаты. Рядом стоит Маша. «А я песенку спою!…»

– Хворостов под ручку с Дашей и Еленой Сергеевной идут вдоль берега. Сзади Иван Сергеевич с гитарой. «Куда-куда вы удали-ились….»

– Мужик учит Бабу кататься на «лисапеде» возле избы. Держит за руль. Баба сидит на велосипеде крайне неуверенно, охает: «Ой, не надо! Ой, упаду! Ей-Богу, упаду!»  Сбоку Захар и Глаша сидят на лавочке, покатываются от смеха.

Пьяный с грудничком, завёрнутым в тряпку, идёт от пристани: «Живой! Братцы! Ей-Богу, живой! Степка его тряхнул, а он и пищит, родимый! Ты смотри!  Ей-Богу, живой! Ха-ха-ха! Живой!» За ним семенят Нищая с Мальчиком. Нищая ворчит строго: «Ты дитё не урони, ирод! Скачешь, что козёл в огород! Полегше-то! Ты слышишь, олух царя небесного! Дай сюды!.. Дай сюды, говорю!..»  Мальчик весело смеётся (он не слепой уже).

Сцена останавливается . Переливание цвета на заднем плане прекращается. Баныкин с Варей обнимаются на берегу. Слабо горит костёр. Багровый закат. Вдали уже совсем  тихо гудит пароход. Музыка.

Занавес.

Конец.

 

30.05.17 г.

——————————————————————————————————–

 

 

Один комментарий

  1. *IN LOVE* Очень трогательно. В небольшом эпизоде жизни хорошего человека показана вся трагедия революции. Нет красных и белых. Есть люди и нелюди. Просто тупо убили и все.. Здесь присутствует и юмор, и трагедия.Любовь и ненависть. Интеллигент до мозга костей сын грузчика, и зажравшийся мажор ,на деньги маменьки угощает вином компанию,раздуваясь,как жаба от удовольствия ,думает .что унизил кого-то…Очень современная пьеса,не смотря на историческую фабулу.

Оставить комментарий

Войти с помощью: 

Алик Гасанов

Чтобы объяснить, откуда я родом, обычно спрашиваю: фильм "Белое солнце пустыни" помните? Вот я именно из тех краёв. Родился и вырос я на берегу Каспия, в г. Актау (бывший Шевченко). Сочиняю редко, чаще пересказываю реальные истории. В своих повествованиях прежде всего я ценю уважительное отношение к читателю. Просто рассказываю историю, а о чём она - каждый поймёт по своему.

Вход

Войти с помощью: 

Сейчас на сайте

Никого нет on-line