“… Алик! Так не честно! Пишите хотя бы раз в два дня!.. Чего вы опять пропали так на долго?..” (из переписки, Света, г. Клин)

… Ды чё писать-то, Свет?
Вопрос этот настолько мало меня интересует, что я и не знаю, как на него ответить.
Пишу экспромтом, и занятие это обожаю. 
Так вот я выхожу утречком с собакенцией на солнышко. И во дворе никого нету. Какой же дурак в воскресенье во двор в семь часов выходит? А солнушка выползает медленно из-за тополей, зевает, рожу заспанную растирает, в носу козявки, по углам смотрит, чё у вас тута?..
И я такой по прохладце дорожку перехожу в направлении “Пеликана”, и мимо меня удивительно проезжает “Газель”. Чё за дурак, мол, в такую рань по дорогам шастает с собакевичем?.. И сразу на остановке стоит ларёк чтиво-курево-хрень всяка мелка… Уже открылась, что ли?.. Я тут курево беру. Я не фасоню и понты мне чужды. Беру “Ростов-табак” обычно. А на витрине книжки стоят… Смарю – опять чё-инть новенькое… Когда они успевают стругать столько много? Какой только хрени тут нету… Взять вот так, действительно, напечататься, и выставить прямо тут на витрине… Потом за куревом прийти, и попросить книжку посмотреть…
Я нос почти к стеклу приблизил, глазею, стекло отражает солнышком… Перевожу глаза от книжки к книжке… И вдруг в очертаниях полумрака ларька, в метре от меня, я вижу голую женскую грудь, и грудь эту женщина подхватывает снизу, и пытается спрятать руками, и нифига не получатся, ибо грудь солидная, и грудь мечется в узком проходике… И вот нервно отвернулись, и у меня перед носом голая спина, и из-за плеча на меня смотрит злющая рыжая мадама, и по её губам я понимаю, что мне что-то высказывают горячо и с чувством…
…–… зательно вот так вот пялиться что-ли?!.. Дурак бессовестный!.. Переодеться мне нельзя спокойно уже?!..
Я осторожно отвернулся, делая вид, что совершенно ничего не видел и не слышал, и с достоинством продолжаю прогулку, и только ухи, разгораясь, как паяльник, предательски мигают оранжевым и красным…
…– И ни хрена я не специально…,– размышляю я негромко, и пёс мой поворачивается ко мне на ходу, подтверждая, что мол, да, не специально, — Ни хрена себе… Нашла, где переодеваться… Зараза… Тоже мне…
А грудь красивая…
И настроение с утра прекрасное теперь почему-то…
Я так вот, помню, на кота у бабушки уронил тазик с фаршем.
Накрутил фаршу полный тазик, говорю, кило четыре, ей-богу, и какого-то беса столкнул локтём тазик на пол, а у стола бабушкин кот дремал, изнурённый рождественскими хлопотами. На минутку кот голову преклонил, говорю, и тут я на него с грохотом вываливаю четыре килограмма говяжьего фарша вместе с тазиком…
…– Ты охренел, что ли?!!..,– Фёдор, с ног до головы в фарше, отскакивает в угол кухни, глаза вытаращивает спросонья, хвост трубой дрожит,– Ты чё делаешь?!!..
— Да я нечаян…
— Какой нахрен “нечаянно”?!!,– кот осматривает себя потрясённо,– Ты чё творишь?!!,– через плечо смотрит, а у него и спина, и плечи, и ноги – всё в фарше… Мама дорогая…
…– Да щас помоем, чё ты…,– ворчу я тихо, рассматривая учинённый разгром… Половину фарша выкинуть придётся…
…– Я те выкину!..,– Фёдор стряхивает фарш с пальцев, на цыпочках перешагивает тазик, аккуратно переходит в другой угол,– “Выкину!”, блин… Ц…,– головой качает, смотрит на меня, как на дурака, со вздохом пробует фарш на вкус,– Заставь дурака богу молиться, ей-богу,– бурчит себе он под нос, головой качая…
И уши у кота горели именно красно-оранжевым, помню…
И по роже было видно – ни фига он не расстроен…
Понтуется… Рожа бесстыжая…
Короче говоря, писать нечего особо, Свет…