(фото из интернета)

… У Раисы Васильевны мне довелось побывать дома несколько раз. Живёт она одна. И видимо несколько лет уже. Дома всегда образцовый порядок, но свежесть воздуха всё же разбавлена мизерной долей затхлости. Словно сделали генеральную уборку перед отпуском и уехали на месяц… Проветрить хочется. Поражает количество ковров. Это раньше было принято – и на пол ковёр, и на стены. А сейчас редко увидишь. А у Раисы на каждой стене массивный старый, стерильный ковёр. Много полированной мебели, на полировке салфетки, самолично вязанные и накрахмаленные до стеклянности, а на салфетках статуэтки и вазочки. Как в музее. В центре комнаты встань и глазей по сторонам. На коврах портретов несколько. Чёрно-белые. Сепия… В самом центре девушка удивительной красоты. В полу-профиль. Огромные глаза смотрят выше горизонта, идеальная шея переходит в правильный изгиб скулы, губки пухлые очерчены приятно, высокая причёска уложена в грандиозную массивную кисть винограда. Сейчас так не фотографируют. А зря.
… В красавице на портрете сложно уже узнать Раису… Там ей лет, наверное… А и в правду, сколько ж ей лет на портрете… Этот вопрос меня всё время интересует обычно почему-то… С возрастом всё удивительнее ошибиться… До чего разные женщины… Эту рассматриваешь – бог ты мой… Дитё-дитём!.. А “дитю” уже к сорока годам, и у “дитя” того гляди внуки будут уже… А та мадам вроди уже и зрелая тётка, а спросишь невзначай, а она на пару лет старше моей дочери…
Я уже давно не спрашиваю… Отучил себя. Как-то общался по случаю с приятной барышней. По работе. Очень приятная женщина, явно старше меня, но разумна и ухожена. Какого-то беса я и спрашиваю её запросто:
— А сколько вам лет, Наталия Владимировна, извините…
— Пятьдесят один,– говорит она просто.
— Ну, надо же…,– отвечаю я ей в тон, и совершенно неожиданно для себя, продолжаю,– а вы намно-ого старше выглядите…
И, ещё не успев договорить эту глупость, в голове вдруг чувствую, что олух я непроходимый, и ругаю себя последними словами, а… договорил, короче говоря, идиот…
Наталия Владимировна еле заметно сглотнула, но сохранила спокойствие. Молчит… А я, как последняя свинья, весь вечер перед ней перья распускаю, и она благосклонно принимает мои потуги исправить ситуацию, а поезд уже ушёл… Слово не воробей…
Нет, граждане! Не особый я и дурак, между прочим! И не позволял никогда себе таких вот вольностей по отношению к женщине, и тем более к мало знакомой. А тут вот ляпнул, сам не понял зачем… А что ж мне делать? Наталия Владимировна, при всём моём уважении, и впрямь выглядит значительно старше!.. Значительно!..
— И какое твоё свинячее дело?,– справедливо потом спрашивал я себя ни раз.
— Да ни какого…,– оправдываюсь.
— Придурок ты. Вот ты кто… Взял и обидел женщину.
— Придурок… Чё уж теперь?..,– соглашаюсь покорно.
… А Раиса в свои шестьдесят выглядит на шестьдесят один.
Есть такие тётки. В определённый свой год они вдруг решительно постановляют себе:
— Всё. Старая я уже…
И вот обрядилась Раиса в ситцевое платье без рукавов. И её полные предплечья только всё портят. И губы красит Раиса Васильевна лишь по привычке. Ярко розовый цвет. Как и сорок лет назад, наверное…
А тётка любопытная. Я чё и пишу-то…
Я ей в шутку:
— Чего ж вы одна-то? Раиса Васильевна! В трёхкомнатной квартире живёте… Хоть бы кошку завели, что ли?..
Две комнаты у неё закрыты всегда. Там, я уверен, она раз в месяц моет полы и вытирает пыль, и опять закрывает наглухо. В спальню только заходит, чтобы поглядеться иногда в большое зеркало на двери огромного чёрного шифоньера. Я как-то видел, как она доставала “полотенчик” из этого шифоньера, и ахнул – шифоньер забит простынками-распошёнками-полотенцами так туго, что Раиса сначала подцепила “полотенчик” за уголок, и, потянув, сдвинула весь пласт антресоли, потом потянула за другой, выравнивая тяжёлый пласт, с трудом вытянула, наконец, и плотно впихнула на место тяжёлую квадратную кипу чистого выглаженного белья…
…– Вон сколько мужиков одиноких, Раиса Васильевна..,– продолжаю совершенно искренне, осторожно,– Одной-то и вечером чай попить не с кем… И телек посмотреть…
Большой допотопный телевизор “Рекорд-303” стоит у неё на лаковом журнальном столике. На столике кружево, на кружеве телевизор, накрытый кружевом…
— Та на хер они мне нужны!,– смеётся с удовольствием, массивные серьги с аметистами качаются в мочках ушей,– Обстирывай его, обхаживай!.. Ха-ха-ха… На кой он мне?.. Сейчас и мужиков-то нету… Отребье одно… Нюхай потом его вонь…
А я и так вижу, что тут ей никто не нужен, но приятность даме сделать надо, вот я ей “про женихов” нет-нет и вякну, хай посмеётся тётка…
У Раисы Васильевны все “козлы”. Сын козёл, уехал и не пишет. Супруг козёл…
–… Муж такую должность хорошую занимал… Такую должность…,– говорит она обычно без предисловий, словно продолжает, всё время себе помогает, вставляя “ага”,– Как уважали его!.. Как уважали!.. Говорили – без вас, Николай Степаныч – предприятие встанет!.. Ага… Так и говорили!.. Нет, сволочь, что ни день – домой с бутылкой приходит… Нажрётся вечером, утром бельмы продрать не может… С работы ему звонят – Николай Степаныч! Без вас никак!.. А Николай Степаныч лежит, встать не может с бодуна, козёл бессовестный… Я ему – Коль!.. Ну как же ты так людей подводишь?.. Коль!,– аж слеза в горле задрожала, и опять злое ворчание,– А Коля опять вечером ужрётся, козёл, и опять позорит меня перед людьми… Выгнала я его. Говорю – раз тебе наплевать на людей, то и ты мне такой не нужен… Ага…
Эти мини-зарисовки меня сначала смешили, и я покорно принимал бухтение одинокой бабки, но потом от этого неминуемо становилось душно. И я ловил себя на мысли, что злорадно начинаю в уме что-то напевать издевательски, чтобы хоть часть этого бухтения прошла мимо меня.
–… Соседка заселилась год и четыре месяца назад уже…,– задумалась она на секунду,– Да, год и четыре с половиной месяца. Ага… Чеченка. “Здря-яствуйте, Раиса Васильевна!”.. А я смотрю – что такое? Как не приду домой к вечеру – голова у меня разламывается прям!.. Думаю – чего такое?.. А потом как-то иду – смотрю, мамочка моя!.. А эта тварь антенну поставила над моим балконом!.. Тарелку!..
Раиса Васильевна живёт на самом последнем, четырнадцатом этаже.
…– А они прямо подо мною, получается… Я гляжу – точно! Провод протянули по стене, и к ней в квартиру, значит… Ага… Я побежала на крышу – глянула – закрыто!.. Это она-сучка с электриками договорилась, пока меня дома не было!.. А я думаю – да что ж такое?.. Что не вечер – у меня голова кругом идёт!.. Я думаю – хрен вам, сволочи. Пошла, не поленилась, пол-часа замок ковыряла!.. Замок специально поставили, огромадный!.. Я его и так и эдак, молотком потом минут десять колотила!.. Ха-ха-ха!.. Отвалился!.. Выдрала нахер тарелку вместе с проводом!.. И аккуратненько возле её квартиры сложила. Пусть полюбуется!.. Ага…
Вспоминая происшествие, Раиса Васильевна разгорается, словно кино смотрит, глаза блестят злым азартом.
…– Прибегает вечером. “Раиса Васильевна! Раиса Васильевна!..” Это ей уже соседки насплетничали… Весь дом одни сплетницы. Сволочи, а не люди!.. “Ряися Вясильевня!.. Ряися Вясильевня!.. А зачем же вы антенну сломали-то?”,– говорит. Я ей…,– нормальным солидным голосом,– А вы как думали?,– говорит так, словно я – чеченка,– Вы что же думаете? Вот так можно приехать, и вытворять, всё что вздумается?.. Вы у меня спросили?.. Вы спросили у меня?..,– расстроившись от возмущения, женщина одёргивает платье, нервно стряхивая со стола невидимые крошки,– Думают – живёт одинокая пенсионерка, можно вот так вот с ней поступать?.. “Общая крыша!”.. Ну, и что, что общая?.. Значит, можно влезть на крышу и антенну мне на голове поставить?..
Я сижу, улыбаясь дурашливо… Раиса Васильевна, вся красная от гнева и обиды, не может остановиться:
–… Трое детей наклепала, муж по вахтам у неё шляется где-то на Севере… А она вишь – придумала!.. Приезжает её муженёк через две недели, в лифте мне: “Здря-я-ясти, Ряися Вясильевня…” Да пошёл ты!.. Со своим “здрясти”…
…– К Новому году смотрю – по подъезду шастают, соседям подарки раздают. Представляешь?.. Кому пакетик суют, кому лепёшку… Стучат…,– Раиса скрещивает пальцы на животе, предвкушая воспоминание,– Открываю. “С праздником, Ряися Вясильевня!.. Здоровья и счастья вам!..”,– на меня тётка смотрит так, будто я сейчас взорвусь смехом,– И пакет суют!.. “Вот вам,– говорят,– от всей души!.. Будьте здоровы, — говорят…”…,– тётка делает паузу, сглатывая слюну, словно сейчас скажет такое, что я под стол закачусь от удивления, и рассказывает по слогам,– Открываю – пижама!.. Женская пижама. Мой размер, голубые штанишки с кружавками ниже колена и рубашка. Я смотрю – чё это вдруг?.. Всегда я им и сука и тварь такая, а тут подарок припёрли… Ага… Смарю – чё-то знакомое… Это они в нашем “Универмаге” набрали… Специально пошла,– наклонилась, хлопает меня по колену,– Нашла в отделе, смотрю – цена 315 рублей… Представляешь?.. Мне!..
Раиса делает паузу, и я опять дурашливо улыбаюсь, совершенно не понимая, как реагировать…
…– Это они мне, значит с таким намёком, что, мол, хоть и сука ты русская, а мы всё равно тебе подарочек!.. На, мол, подавись, старая сука… Представляешь?..
Я зачем-то поджал ноги, собрав коврик гармошкой, и обмер, и полез расправить его, и Раиса тоже наклонилась, расправляет, машинально поднимая с коврика соринки:
…– За триста пятнадцать рублей они решили меня значит… Представляешь?.. Я потом взяла их пижаму, аккур-ратно сложила, в пакетик ихний завернула… Специально во дворе дождалась, пока она со своей коляской выйдет. Говорю: “Спасибо вам, конечно. Но мне от вас таких подарков не нужно.”… У меня пенсия нормальная, и “вдовьи” я получаю, спасибо, муж-покойный на высокой должности был, а мне таких подачек с вашей стороны, говорю, не нужно. За триста пятнадцать рублей…
Досказав, и проверив, всё ли досказано в полном объёме, Раиса постепенно успокаивается, качая под столом скрещенными ногами:
–… Конечно, спасибо, говорю вам, женщина, но мне таких ваших подарков и даром не нужно… Я не нищая. Это они мне за антенну, значит…,– поясняет негромко,– Отомстили, смотри…

… Недавно я узнал, что Раиса Васильевна умерла.
Почти два месяца она лежала на ковре в центре комнаты, разлагаясь и протекая лимфой сквозь пол.
Соседи забили тревогу, когда у них на потолке сквозь побелку жиром проступил силуэт человека.